Неприкаянный. Тетралогия (СИ) - Мамбурин Харитон Байконурович - Страница 70

Эх, куда подевались блудницы, буквально жившие своими публичными домами! А теперь что? Это стало просто профессией, вроде чистильщика обуви. Придётся искать себе свою «Агнешку». Ерунда? Ни разу не ерунда, если вы проживаете с двумя девицами, одна из которых носит свою сексуальность как оружие, а вторая постоянно стремится к тактильному контакту!

Размышляя подобным образом, я шарахался по улицам. Те были на редкость спокойны. После недавно случившегося передела собственности в Апсародае, были выбиты многие чересчур агрессивные жители этого славного города, а остальные сейчас жевали отхваченные куски и копили «жирок». Для местных мирных жителей настала золотая пора.

…так я думал ровно до момента, пока не увидел двух придурков в подворотне, с руганью пинающих лежащее женское тело в грязном белом платье.

Поймите меня правильно, Красовский – цивилизованный человек. Он не кидается на людей, которые кого‑то бьют, не бьет уже их, причем, жестоко, не ломает конечности и ребра, и пальцы не давит каблуком, и уж точно не наносит почти смертельные удары, нацеленные сломать гортань. В обычной ситуации, которую сложно интерпретировать с первого взгляда, разумеется. Однако, мы были в Апсародае. В этом городе много лжи, порока и нюансов, но в некоторых вещах он кристально честен. Особенно когда одежда демонстрирует статус человека. Ну и его раса.

Проще говоря, если ты – таец в блеклых застиранных шмотках и обуви, которая едва сохраняет форму на твоих ногах, то у тебя вряд ли есть оправдание для пинания женщины. А если и есть, то… увы, но ты сильно избитый таец в блеклых застиранных шмотках, плюс тебе уже нечем объяснять. Бил я от всей души.

– Мисс, вы в порядке? – присев на корточки, я принялся изучать состояние жертвы, продолжающей лежать на животе без движения и звука.

Высокая, не ниже меня, стройная. Смуглая, с бронзовым оттенком, кожа, длинные черные спутанные волосы. Она не шевелилась и ничего не говорила, даже когда я аккуратно перевернул её на спину. Делал я это очень аккуратно, заметив на голове обширную, хоть и хорошо поджившую, рану, несущую на себе следы обработки.

Жертва тайцев оказалась довольно красивой и молодой, с яркими испанскими или южноамериканскими корнями. Она молча лежала, не отвечая на мои вопросы, хотя грудь вздымалась равномерно, крылья выразительного носа слегка трепетали, показывая, что с дыханием у этой особы в коротком грязном платье проблем нет. Немного подумав, я принялся вспоминать ближайшие клиники, оставлять человека с такой раной на голове казалось свинством (несмотря на два лежащих неподалеку тела, возможно, даже, уже не живых).

На ум ничего не приходило, это, всё‑таки, Старый город, поэтому я решил дотащить девушку до нашей старой берлоги и посмотреть, что будет дальше, может быть, вызвать доктора на дом. Сильных побоев ей тайцы не нанесли, а рана на голове выглядела так, как будто ей неделя с лишним, так что…

– Хоо…? А это что? – я, уж было собравшийся поднять девушку на руки, достал вместо этого смартфон, включил на нем фонарик, направив в прямо в глаза безучастной жертве насилия. В очень светлые карие глаза. Настолько светлые, что они показались желтыми. Или не показались?

В заднем кармане штанов у меня был небольшой испачканный платок. Вообще‑то, настоящий мужчина всегда носит с собой чистый, но именно для того, чтобы испачкать. Мой я использовал еще утром, вытирая рот некоей торопливой и не особо чистоплотной кицуне, объевшейся фисташковым мороженым. Сейчас этот платок и был сунут под нос лежащей в прострации молодой женщине. Если мои догадки верны, то…

Не отрывая пустого взгляда от темного тайского неба, лежащая на земле сморщила нос, задрала верхнюю губу и тихо утробно зарычала.

Здравствуйте. Это оборотень. Наглухо контуженный оборотень.

Ладно. Это что‑то усложняет, а что‑то упрощает.

Подняв с земли спасенную, я напряженно зашагал в сторону нашей запасной хаты. Килограммов шестьдесят, не меньше. Причем всё натуральное, обезжиренное! Вот почему именно мне везет с подбором бездомных животных? Насмешливо каркающие вороны, летающие где‑то между крыш зданий, не в счет!

Через полчаса я, уже порядком запыхавшийся, заходил к себе домой. Мне срочно нужно было что‑то посерьезнее платочка. С этим сразу же возникли проблемы. Щетка, которой Эрика вычесывала Юки, оказалась девственно чиста, а корзина из‑под белья пуста и уныла. Вампиресса, при всей своей сварливой сексуальности и агрессии, отличалась чистоплотностью. Если подумать, то енот‑полоскун из неё куда больший, чем вампир!

– Пётр? – удивилась мне задумчивая Юки, сидевшая с бинтуронгом в её комнате.

– Постель когда меняла? – задал странный вопрос я, кивая на кровать.

– Сегодня! – ответила девушка, делая очень удивленный вид.

– Ну… – я понял, что все пути перекрыты, – Тогда снимай трусы.

Наверное, мне стоило лучше обдумывать свои слова, но, когда ты после борделя под градусом сначала дерешься, а потом волочишь рослую девицу почти квартал, занося её на пятый этаж, а потом еще приматываешь к койке, а затем торопишься на храмовую площадь, зная, что черепно‑мозговые травмы довольно капризны ко времени (не считая всего остального!), то не особо выбираешь слова.

Реакция Широсаки Юки показала, что у меня тоже в каком роде черепно‑мозговая травма. Издав короткий пронзительный визг, девушка рыбкой нырнула мне между ног, задавая стрекача из своей маленькой тесной комнаты!

Она удрала на кухню, где коротали время Гритт и Хатсбург. Оба, причем, были довольно пьяненькими, особенно наш блондин. К моменту, когда я подошёл, они уже выслушали испуганную кицуне, так что уставились на меня проникновенно‑задумчивыми взглядами.

– Не наблюдаю яростной похоти, – резюмировала вампирессы, – Сов‑вершенно!

– З‑значит… – авторитетно кивнул сам себе блондин, – Эт‑то не похоть. Ему нужны… трусы! Пётр! Ты н‑непра… вильно понял аниме! Трусы мож‑но воро‑в‑вать, их нельзя отни‑мать! И снимать! Насильно…

Вот, блин. Пришлось объяснять. В ходе объяснения Марий чересчур задумался, засопев на столе, а вот Эрика, наоборот, пришла в себя. Отловив чересчур наивную кицуне, не уследившую за соседкой, вампиресса помахала мне рукой.

– Я пойду с тобой! А теперь жди меня… на выходе. Я всё сделаю как надо.

И действительно, через пять минут Эрика уже была со мной на улице, обув какие‑то легкомысленные шлепки.

– Идём! Без меня ты не справишься!

– Это почему? – поинтересовался я, ухваченный брюнеткой под локоть.

Та, вдохнув свежего воздуха, еще сильнее пришла в себя.

– Потому что ты русский, Красовский. А мы сегодня уже с русскими того, имели дело. Скорее всего, ты попросту грохнул тех двоих бедолаг, а затем, взяв бабу в охапку, поволок в логово. Пришёл, бросил, ушёл за юкиными трусами. Хочешь дать оборотню нанюхаться запаха кицуне. Он озвереет, превратится, травмы исцелятся, а дальше – видно будет, да? – выдали мне довольно длинную тираду, а когда я, пожав плечами, кивнул, с удовлетворением продолжили, – Только это не очень поправит дело, если твоей этой бабе мозги отшибло. А вот я – могу узнать о ней гораздо больше, чем ты!

Крыть было нечем, поэтому я поинтересовался, а что там с русскими приключилось. В ответ получил пренебрежительную отмашку. Мол, приходили, очень хотели нас нанять, очень настойчиво, но Марий отмазался, что мы на заказе. Алебастр еще потом, где‑то полазив в этих своих интернетах, предрёк, что православные затеяли у кого‑то что‑то откусить, а добром это не кончится. Но мы ни при чем, и ладно.

– К черту их! – весомо объявила вампиресса, поднимаясь за мной по ступенькам, – Давай твою бабу смотреть!

Баба вампиру понравилась. Присвистнув, Эрика обозвала безучастно валяющееся тело «зачетной лошадью», подёргала веревки, которым я примотал ни на что не реагирующее тело, а затем с таинственной улыбкой добыла из кармана полный чего‑то тряпичного целлофановый пакетик, из которого шла длинная толстая нитка.

– Любой дурак может снять с девки трусы! – победно заявила Хатсбург, – Но вы попробуйте заставить её их обоссать!