Неприкаянный. Тетралогия (СИ) - Мамбурин Харитон Байконурович - Страница 205

В Рейхе Агнешка нашла себя и смысл жизни… но потеряла, когда страна пала под пятой русского варвара. Нашедший её в Южной Америке «отец» посмотрел на первого в мире вампира, пробующего спиться, плюнул и сказал, что брезгует даже добить такую тупую неудачницу. Новак деградировала десять лет, а затем, как‑то раз, восстала из грязи, начав доказывать давно уже исчезнувшему с горизонта Крэйну, что он был полностью прав насчет неё.

Полячка не могла жить спокойно, ей требовалась живая кровь, литр, а лучше полтора, в неделю. Получать она её умела лишь одним способом – насилием, а прятать следы своего питания – лишь на войне. Этого добра по глобусу хватало всегда. Зная от Николаса об Инквизиции, Агнешка часто меняла свое местоположение и заказчиков, не гналась за славой, но… всё равно нарвалась. На её след вышли, она пустилась бежать, удалось уйти.

Затем был Йемен шестьдесят седьмого, Нигерия семидесятого, Родезия семьдесят пятого, Ангола, Ливия, Афганистан… в Заире девяносто шестого на её след снова встали, и на этот раз плотно. Она уже готовилась дать последний бой, как появился Николас. Новак попыталась его убить… и он шутя её обезвредил, вытащив почти из зубов команды оборотней‑охотников.

Он забрал Агнешку на Восток, в Шэньчжэнь. Сказал, что раз она такая живучая сука, сумевшая, несмотря на тупость, выжить в течение сорока лет дикой войны, то сможет пригодиться ему хотя бы в качестве инструктора. Полячку заставили тренировать людей. Выходило у неё дерьмово, очень дерьмово. Она на самом деле была тупой сукой. Хитрой, чуткой, опытной… но ей всю жизнь приходилось жрать кровь на глазок. Жадность и осторожность нередко требовали, чтобы она пила с запасом, а, как известно, вампир, не знающий нормы, улучшает своё физическое состояние, но ухудшает ментальное. Она не могла обучать, она постоянно срывалась.

Тогда с ней что‑то  сделали. Крэйн кого‑то позвал, и этот кто‑то в темноте что‑то сделал с полячкой. Что‑то очень особенное. У неё не только прояснилось в голове, не только ушла жажда, но девушка, и так выглядящая довольно молодо для своих восьмидесяти лет, вернула себе внешность той самой, семнадцатилетней, девчонки.

– Даже у такого дерьма как ты, может быть второй шанс, – сказал тогда Крэйн.

Он её презирал. Николас нормально и уважительно общался со всеми. С простыми людьми, даже не с белыми, а со сраными узкоглазыми или даже чернокожими, которых Агнешка называла про себя «закуской». С прислугой в ресторане, с уборщицей, подметавшей пол в одном из его особняков, с секретарем. С кем угодно, только не с ней. Новак всегда была для вампира мусором, ошибкой, провалом. Той, которой он нехотя позволяет существовать, вечным пятном позора на его белоснежной рубашке.

Сначала она думала, что это его подход, психологическая обработка, но лишь к концу тысячелетия поняла, что всё не так. Крэйна кто‑то вынуждал оставлять её, Агнешку, в живых. Может быть, даже тот, кто вернул ей молодость и ясность ума.

Правда, сделали это только затем, чтобы выпихнуть её в Рим. Новые документы со старым именем, фотография, история, инструкции. Ей нужно было выдать себя за глубоко верующую полячку со слегка поехавшей на нацизме крышей. Это не вызвало ни малейших сомнений. Через полгода Агнешка уже проходила курсы молодых бойцов для монахинь особого назначения. Через год, в две тысячи первом, её нога ступила на плавящийся асфальт Апсародая.

Дальше годы понеслись один за другим. Отсутствие интеллекта Новак компенсировала громадным опытом, позволявшим ей добиваться нужного результата (и авторитета церкви) простыми, понятными методами. Отсылая отчеты Крэйну и получая изредка от него пустяковые задания, монахиня гнила в Сердце Беззакония, даже не пытаясь что‑либо изменить в своей жизни. Она не то, чтобы была довольна, но хватало и того, что здесь она может жить почти как человек, не утопая вновь в кровавом угаре. У неё даже появился «родственник», с мозгами которого кто‑то поработал из людей Крэйна. Видимо, вампир прикрывал свою подопечную, удивительно хорошо сохраняющую свежесть среди ревнивых взглядов других монашек, которых возраст отнюдь не щадил…

Всё было хорошо, пока перед глазами Агнешки не возник другой вампир. Такой же беззубый, как она, только лучше, умнее, красивее, образованнее и… нет, просто лучше.

Эрика Хатсбург.

Откровение, что она такая не одна, а есть еще, ударило по святой сестре едва ли не сильнее, чем появление Мария Гритта, вдолбившегося в окаменевшее сердце старой убийцы с размаху, чуть ли не с ноги. Когда первый угар угас, когда блондин уже оказался в её постели, доказав, что не имеет с черноволосой красавицей ничего в личном плане, тогда уже Новак нашла время посмотреть на последние четверть века своей жизни, поняв, что её давным‑давно списали с раскладов. Засунули на далекий тайский остров, где и забыли.

Ей захотелось жить, она была влюблена, у неё впервые появились планы и желания. Деньги были отложены, их было много, хватило бы надолго, но тут появились проблемы с руководством из Ватикана. Переход монастыря на другие каналы криптовалюты грозил Агнешке и её сестрам вскрытием их махинаций и заработков, нежданно появившийся Крэйн начал грузить неудобными заданиями… в конце концов её взяли на «горячем», отправив в Ватикан. Видео, где Марий обжимается с юной горячей красоткой, стало последней каплей, у полячки сорвало резьбу. Старый африканский зверь‑людоед выглянул на свободу.

Её еще поймают, наденут намордник, поставят в стойло. Заставят участвовать чуть ли не в десятке блиц‑операций, но этим только подарят шансы добраться до ублюдка‑изменщика, опорочившего единственный светлый момент жизни Агнешки Новак. Несколько раз она пройдет по грани, несколько раз будет на краю после очередной неудачи, убьет Ковальски, сдаст Крэйна, по неосторожности открывшего ей свою лежку. Затем, когда она уже будет почти готова потеряться на территории Басолана, чтобы вернуться за нашими жизнями через полгода‑год, с ней свяжется молодой придурок Уолш, за которым будут гнаться наши друзья.

А потом за ними приду я. Самым наипоганейшим образом.

– Ну и где этот Уолш? – спросил я, докуривая четвертую сигарету. Рассказ полячки оказался дивно… скучным. «Сто лет тупой неудачницы», иначе и не назовешь.

– Труп в подсобке… – безразлично шевельнула выцветшими губами лежащая на окровавленном столе женщина, – Одноглазый всадил в него три пули, когда мы… устроили засаду. Пока они возились с телом, сработал газ… Что скажешь, русский?

– Насчет чего? Твоей исповеди? – уточнил я, тяжело поднимаясь на ноги.

– Да.

– У меня только один вопрос, Агнешка. Всего один, зато честный. Он будет касаться тебя, только тебя. Постарайся на него ответить.

– Не… тяни.

– Почему? – вздохнул я, вставая рядом со столом, – Тебе почти сто лет, мать твою. Почему ты всё это время оставалась тупой польской бабой? Я вот живу вторую жизнь, так знаешь, сколько я учился? Всё время. Не потому, что было надо, а потому что в первой жизни я был довольно тупым простым убийцей. У меня не было шансов стать кем‑то другим, кем‑то лучше. Не было, понимаешь? А тебе жизнь эти шансы давала раз за разом, раз за разом! Насильно всучивала, впихивала. И ты, всё равно, осталась тупой, долбанной, фашисткой мразью.

– Пошёл ты… – в глазах умирающей женщины вспыхнула ярость.

«Крак!» –сказал топор, лезвие которого вошло точно ей в лоб.

…и тут же потухла.

– Я даже не буду дразнить Мария бабкотрахом… – сообщил я трупу, тяжело вздохнув, – Ты просто животное.

Из‑за этой гребаной исповеди, в которой, признаться, было несколько интересных мест, я потерял кучу времени. Не совсем потерял, спешить‑то уже было некуда, но вот тело, отпустившее вожжи адреналина и прочих забавных гормонов, теперь чувствовалось как саднящий мешок боли, который очень не хочет двигаться. Тем не менее, идти было нужно. Сначала заглянуть в гараж, проверить тачку Хендриксов, затем, если ей настал каюк, поискать тачку Агнешки. Погрузить туда дрыхнущих Ла Диспензу и Момо, увезти в город…