Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 48

Стрелец задумался о том, как лучше объяснить стратегическую ошибку, которую совершает страна.

— Давай посмотрим на проблему с другой стороны.

— Давай, — ответил полковник, не зная куда клонит собеседник.

— Что привело Генсека в Бонн?

— «Программа мира».

— Это на поверхности. А что заставило принять эту программу на съезде и встать на путь разрядки? Вокруг чего мы тут все плясали как ужаленные? Верно — кредиты. Деньги! Кровь, без которой даже самая продвинутая система существовать не может. И эта система выступила в роли просителя, а не наоборот. Заметь! — Стрелец резко остановился у парапета. — Мы пришли в Западную Германию за марками в обмен на наш газ, который без их технологий не можем даже до границы великого и могучего доставить или в Новохоперск подать. Открыли рот перед немецкими банкирами, как голодные галчата.

Кузнецов тоже остановился, доставая из кармана пачку любимых сигарет и зажигалку. Таким советника он еще не видел. Видно, там в Париже действительно что-то произошло, что так сильно повлияло на товарища. Полковник не стал осекать собеседника за непротокольные разговоры. Он знал две вещи. Во-первых, советник имел талант видеть дальше собственного носа, а во-вторых, он не был болтлив. И если пошел на такой откровенный разговор, значит на то была причина.

Мимо прошла симпатичная немецкая мамаша с тремя белокурыми детьми. Младший сидел в красивой коляске, которая выглядела, как отдельный современный вид транспорта.

— Посмотри на нее, — сказал Стрелец, указывая рукой.

— На кого? — не понял полковник.

— Ни на кого, а на что, — рассмеялся Стрелец. — На коляску. Сколько в ней газа?

— Чего?

— Газа!

— Слушай, я не специалист в этой области.

— Игорь, тут не надо быть специалистом. Если сопоставить стоимость комплектующих материалов, оплату труда, логистику, торговлю и кредит, окажется, что доля газа — около двух процентов. За это мы боремся? Или у нас нет инженеров, которые могут придумать нечто подобное или даже лучше⁈ Почему мы не хотим принять участие в разделе остальной части пирога?

— Ты хочешь сказать, что союз между авиастроителями двух стран — это способ побороться на поле остальных возможностей?

— Не остальных, а основных возможностей! За что тебя люблю, Игорь Прокопьевич, так это за гибкость ума! Вернемся к французам. Они предлагают стратегический альянс не из благотворительности. Они реалисты. Американский «Боинг» душит европейский рынок. Проект «Конкорд» без нашего участия в лучшем случае станет эксклюзивным маршрутом для богатых и знаменитых, а они хотят рынок! Если не весь, то монопольную его часть. Вот о чем речь. Без нашей помощи они не перепишут нормы гражданской авиации. Силенок не хватит.

— А мы в свою очередь, — заметил Кузнецов, глядя в след удаляющейся даме с коляской, — так и останемся заперты в рамках двух процентов. Это ты хочешь сказать?

— Приблизительно. Я там познакомился с главным аэродинамиком КБ Туполева Григорием Алексеевичем Черемухиным. Они создали продукт, который опередил время.

— Постой, уточним. Это ты про ТУ-144?

— Именно, про эту редкую позицию, где догоняют нас, а не мы. А в Москве, если быть кратким, в Москве вопрос стоит так: сверхзвуковой Ту-144 и новая куда более открытая экономическая модель против реактивного Ту-154 и внутреннего рынка.

— Костя, для тех, кто принимает решения, ключевые слова — внутренний рынок и военная тайна. Работать в условиях западной конкуренции страшно, опасно и без гарантированного результата. Так что даже не суйся со своими новомодными идеями. Хотя выглядит красиво: «переписать правила гражданской авиации», — махнул рукой Кузнецов. — Соблазнительно даже!

Стрелец знал, что шансов убедить полковника вступить в опасную межведомственную стратегическую игру меньше, чем газа в той коляске, которую они только что обсуждали, но он решил попробовать еще раз. Во всяком случае потом не будет стыдно перед самим собой.

— А если в отчете для Андропова по результатам визита Генсека в ФРГ и общим экономическим перспективам разрядки появится аналитическая записка о скрытых возможностях советско-французского технологического альянса в противовес американскому доминированию?

— Ты понимаешь, во что ты меня втягиваешь? — тихо спросил Кузнецов. — Если Минавиапром узнает, что КГБ лезет в их дела с французами, начнется такая война, что перья полетят во все стороны. Нас с тобой сожрут и даже не поморщатся. И моя Риммка этому не обрадуется!

— Кацолапов еще меньше, — рассмеялся Стрелец.

— Вот видишь, как все сходится, — развел руками Игорь Прокопьевич. — Да и потом, не сегодня-завтра полыхнет на Ближнем Востоке. Цены на энергоносители взлетят до небес. И делать ничего особо не надо.

— То есть все уже решено?

— По большому счету, да. Мы зальем Запад нашей нефтью, получим столько валюты, сколько никогда раньше не видели!

— Вот это и будет началом конца, Игорь, — грустно произнес Стрелец. — Нефтедоллары — наркотик, на который сядет наше руководство. Когда они, как ты говоришь, потекут рекой, в Кремле окончательно пропадет стимул что-то менять и развивать. Сырьевой придаток, замаскированный под супердержаву с ядерными ракетами. А когда через пятнадцать-двадцать лет этот нефтяной пузырь лопнет, наша система рухнет вместе с ним.

На какое-то мгновение полковнику показалось, что мир вокруг замедлился. Слова советника прозвучали как пророчество. Кузнецов почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. Он привык иметь дело с конкретными угрозами: шпионами, диверсантами, утечками информации. Но то, о чем говорил его друг, было угрозой совершенно иного порядка — системной ошибкой, которая могла сожрать великое государство изнутри.

— Ты слишком далеко заглядываешь, Костя, — тихо сказал полковник. — На наш век хватит. А там, глядишь, и условия поменяются.

— Условия, может, и поменяются, законы, по которым движется мир, останутся прежними.

— Ладно, включить твои наблюдения, я включу, аккуратно, напиши только. Но лоббировать не стану. Это максимум, — отрезал полковник.

— Уже что-то, — усмехнулся Стрелец. — Вернемся к к мадам Вьерни. Передай наверх: французы отказываются от идеи технической неисправности, это даже не компромисс, а их прямая заинтересованность, мы забываем про «Мираж». По мнению наших инженеров, с которыми я говорил, он здесь ни при чем. Советский экипаж выводим из-под удара. Настоящую причину катастрофы продолжаем искать совместными усилиями… Пока не найдем.

У Серафимы Павловны Царевой с самого утра было отличное настроение. Даже на работу она сегодня решила пройтись пешком — настолько приятным и созвучным ее внутреннему состоянию был окружающий пейзаж. Накануне за отличную работу по обеспечению визита Генсека ей выписали премию. И хотя ей, не обремененной семьей, вполне хватало посольской зарплаты, было приятно. Как и любой фанатично преданный делу человек, время от времени она нуждалась в признании собственных заслуг. Это окрыляло, давало силы работать дальше и с еще большей отдачей. Серафима Павловна прикидывала, на что потратит премию, и не находила ответа. В конце концов она решила оставить этот сложный вопрос до лучших времен.

Царева была уверена: сегодня никто и ничто не испортит ей настроение. Даже утренняя текучка, разбор дипломатической почты и не самая лицеприятная пресса. После катастрофы в Ле-Бурже противники новой восточной политики потихоньку поднимали головы — дескать, не рано ли мы связались с Советами, они там у себя дома порядок навести не могут, а лезут в мировую элиту. «Собаки лают — ветер носит», — подумала Серафима Павловна и с удовольствием выкинула не понравившуюся ей газету в мусорную корзину.

На пороге кабинета всесильной секретарши появилась Альбина — легкая, стремительная, в ярко-синем плиссированном платье и кокетливо сдвинутой набок соломенной шляпке цвета слоновой кости. В руках у нее был объемный пакет с логотипом известной парижской кондитерской.