Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 9

— Матушка… — шепнул я, подаваясь к ней ближе. — А ведь стервятники уже слетелись. Они решили, что вы сломлены и приют остался без защиты.

Анна Францевна напряглась. Ее пальцы замерли в воздухе, а затем медленно сжались в кулак.

— О чем ты говоришь, мальчик мой? — Ее голос мгновенно потерял мягкость. В нем снова прорезался металл.

— Третьего дня к нам нагрянула комиссия. — Я чеканил слова, подкидывая дрова в топку ее просыпающейся ярости. — Во главе с генералом в отставке Зарубиным. Пришли с проверкой. Хотели опечатать ваше здание, а нас вышвырнуть. Кого по казенным богадельням раскидать, а кого и просто на мороз.

Лицо попечительницы пошло красными пятнами. Глаза хищно сузились. Одно дело — терпеть бойкот от равных в светском салоне, и совсем другое — когда какие-то чинуши пытаются растащить ее законную вотчину, пользуясь ее слабостью.

— Выгнать⁈ Из моего приюта⁈ — прошипела она, до хруста впиваясь ногтями в подлокотник. Хрустальный бокал в ее другой руке опасно накренился. — Да как этот Зарубин посмел…

Я не дал ей раскрутить маховик гнева до конца. Губы растянулись в хитрой, беспардонной ухмылке.

— А он и не посмел, Анна Францевна. Мы его на порог не пустили.

Она осеклась. Ресницы с налипшими комочками мокрой туши непонимающе дрогнули.

— То есть… как не пустили? Полицию вызвали?

— Взяли мел из классной комнаты. — Я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — Натерли щеки до бледности, красных пятен наставили. Вывесили на ворота желтый флаг и объявили жесткий карантин. Свинка!

Анна Францевна моргнула. На ее лице отразилось полное, абсолютное непонимание.

— Какая… свинка?

— Эпидемический паротит, — сдавленным эхом донеслось от Феофилактовича. Он сидел белый как мел, в ужасе от того, что я добровольно признаюсь попечительнице в подлоге против имперской комиссии.

— Смертельно заразная для взрослых господ болячка! — добил я, понижая голос до шепота. — Видели бы вы этого грозного генерала! Стоял весь в золотых позументах, ордена блестят, щеки надул, тростью машет… А как услышал про заразу — в лице переменился и попятился! Только пятки по брусчатке засверкали. Мы дверь перед самым его носом — хлоп! И на засов.

Повисла мертвая тишина. Учитель обреченно зажмурился, вжавшись в кресло.

Анна Францевна смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Ее губы приоткрылись. Грудь судорожно дернулась раз, другой. Из горла вырвался странный, сдавленный всхлип.

А затем тишина столовой взорвалась.

Это был не сдержанный светский смешок, которому ее учили. Это был сырой, истерический, дикий хохот. Напряжение долгих недель изоляции, боль предательства, стыд, отчаяние — все это вырвалось наружу через этот сумасшедший смех.

Она хохотала так, что запрокинула голову. Сложная прическа не выдержала, шпильки брызнули в стороны, и седые пряди окончательно рассыпались по плечам. Рука дернулась, рубиновое бордо выплеснулось через край, оставляя на белоснежной скатерти кровавые кляксы, но она даже не обратила на это внимания. Ей, растоптанной аристократке, вдруг стало до одури, до спазмов в животе смешно от того, как кучка грязных оборванцев с помощью куска мела умыла грозную имперскую машину.

— Карантин! — выдохнула она сквозь слезы, сотрясаясь от хохота и хлопая ладонью по столу. — Свинка! Боже правый… Зарубин… бежал от мела! Жандарм!

Она икала, вытирала размазанную по щекам пудру и смеялась без остановки.

Владимир Феофилактович сидел с отвисшей челюстью. Его пенсне слетело и болталось на шнурке где-то в районе живота. Он переводил дикий, ошарашенный взгляд с заливающейся хохотом попечительницы на меня. В его картине мира только что рухнули последние несущие опоры.

А я сидел рядом, смотрел на эту истерику и спокойно улыбался.

Хохот постепенно стихал, распадаясь на короткие, судорожные всхлипы. Анна Францевна изящным, но уже твердым жестом вытерла выступившие слезы тыльной стороной ладони, окончательно размазав пудру.

Я видел, как на моих глазах воскресает та самая хищная, властная аристократка. Спина струной выпрямилась под строгим синим шелком, разворачивая узкие плечи. В потухших глазах вспыхнул ледяной, голодный блеск.

Она была жива. И она хотела крови.

Я поймал эту секунду. Подался вперед, нависая над столом и перехватывая ее взгляд. Никакого больше надрыва. Только жесткая, мужская хватка.

— Мы — хитрецы, Анна Францевна, — произнес я, растягивая губы в безжалостной ухмылке. — Шпана. Уличная рвань и сироты. Но мы — ваши хитрецы. Мы отбились от генерала и удержали приют. Теперь пришла пора и вам напомнить, кто вы… Они забыли!

Она не отвела взгляда. Слушала, жадно ловя каждое слово.

— Хватит прятаться за портьерами. — Я чеканил фразы, вбивая их в ее сознание. — У нас есть стряпчий. Лучший в городе. И у нас есть план, как заставить этот гнилой свет подавиться своими лорнетами и начать восхищаться вами. Вашей силой!

За моей спиной Феофилактович издал звук, похожий на писк сдавленной мыши. Учитель окончательно сполз по спинке кресла.

Анна Францевна замерла. Ее грудь медленно, глубоко поднялась. Она взяла бокал с остатками бордо и выпила его до дна, залпом, не морщась — как гусар перед атакой. Хрусталь с резким, сухим стуком припечатался к дубовой столешнице.

Женщина сцепила тонкие пальцы в замок. От пьяной, сломленной истерички не осталось и следа. На меня смотрел абсолютно трезвый, жесткий и расчетливый игрок, готовый перевернуть стол и сжечь казино. Ее губы дрогнули, складываясь в холодную, почти змеиную полуулыбку.

— Выкладывай свой план, мой бесенок, — отчеканила она.

Глава 5

— Владимир Феофилактович. Папку.

Директор встрепенулся. Трясущимися руками он протянул пухлую кожаную папку.

Пробежавшись по документам, я нашел план — тот самый, который мы рассылали возможным меценатам.

Плотные листы, исписанные убористым почерком директора, легли на полированный дуб перед хозяйкой.

Анна Францевна скользнула мутным взглядом по строкам и брезгливо поморщилась. Для тайной советницы благотворительность всегда пахла дорогими французскими духами на собраниях, где велись неспешные разговоры о судьбах бедных сироток. Сухие пункты какого-то делового плана вызвали у нее аристократическую тоску.

— Сборы? — Она устало прикрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. — Арсений, после скандала с Мироном ни один приличный дом не даст нам ни копейки. Все двери закрыты.

— А нам плевать на приличные дома, — жестко припечатал я, ломая ее привычную картину мира. — Ваши сиятельные графы и князья отвернулись при первой же газетной сплетне. Зато купчина Прянишников — торгаш, мужик от сохи! — жертвует и рублем, и едой. Не побрезговал.

Я выдержал паузу, позволяя яду проникнуть в кровь.

— Вы позволите, чтобы какой-то лабазник из Гостиного двора оказался благороднее и смелее тайной советницы и всего вашего хваленого высшего света?

Сработало идеально. Бледные, землистые щеки попечительницы моментально залил гневный, лихорадочный румянец. Тонкие ноздри хищно раздулись. Удар по дворянской гордости пришелся в цель.

— Не бывать этому, — процедила она сквозь зубы, до побеления костяшек сжимая край кружевной скатерти.

— Вот именно. — Я уверенно ткнул пальцем в первый пункт на листе. — Приют больше не будет бездонной прорвой, сосущей деньги и ждущей подачек от светских снобов. Мы переходим на свой кошт.

Анна Францевна недоверчиво приподняла выщипанную бровь, но слушать стала жадно, подавшись вперед.

— Вот здесь — проект дачи. — Я постучал по бумаге. — На лето мы вывозим всех младших из Петербурга. Арендуем просторный дом или недорогую усадьбу где-нибудь в тихой губернии. Содержать там ораву обойдется в сущие гроши по сравнению со столичными ценами. Там свежий воздух, а значит, мы забываем про наш вечно переполненный лазарет, докторов и грабительские счета. Но главное — при доме будет земля. Мы заведем свой огород и скотину. Дети сами вырастят себе провизию на зиму. Естественно, под приглядом. Будут за собой ухаживать, кашу варить, портки стирать. Они больше не будут потерянными белоручками-нахлебниками.