Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 47

Владимир Феофилактович нахмурился, выступая вперед.

— Вы чего-то хотели любезный? — поинтересовался директор, загораживая дорогу проверяющим.

Мужик сжался под прицелом десятка глаз.

— Дык… мне бы начальство какое… — сбивчиво забормотал он, переступая с ноги на ногу. Он неуклюже поклонился господам. — Спросить бы… Я ж намедни парнишку сюда вез. Прямо в самую метель лютую! Смотрю — без польта бежит, замерзает всклянь. Аж сам белый весь! А в руках кулечек орущий держит, с младенчиком. Он польто-то свое снял да ребятенка укутал, чтоб не померло дитё по дороге…

Мужик тяжело вздохнул и перекрестился.

— Вот я с утра нынче в церковь сходил, свечку за здравие их поставил. Переживаю сил нет. Ну как, выжил ребятенок-то? Да и парень сам как? А то весь белый был, не помер бы!

В коридоре повисла тишина.

Анна Францевна, совершенно не знавшая про реальное происхождение Маши, искренне и громко возмутилась:

— В санях? О каком парне вы говорите, любезный?

Мужик растерянно заморгал и его взгляд споткнулся о мое лицо. Физиономия извозчика мгновенно разгладилась, озарившись простодушной радостью. И он уверенно ткнул скомканной шапкой прямо в меня.

— Да вот же, барыня! Он самый! Я ж его с младенцем-то сюда в ночи и привез!

Глава 24

Тудук-тудук-тудук, — сердце отбивало оглушительный марш.

Воздух внезапно стал густым, я попытался сглотнуть, и едва смог протолкнуть воздух в легкие. Дышать было тяжело.

— Я же говорил! — торжествующий рев Зарубина резанул по ушам. Генерал едва не пустился в пляс от восторга. — Подлог! Кругом ложь! Ни одному слову верить нельзя! Наказать мерзавца!

Старый жандарм победно взмахнул тростью.

Но впереди выросла изящная фигура в темном платье. Анна Францевна не знала правды. Однако карать своих она могла только сама.

— Это мой воспитанник! — рявкнула вдова ледяным тоном. — И как его воспитывать — я сама разберусь! Если виноват — накажу так, как вам, генерал, и не снилось. Но трогать его я вам не позволю!

Тудук-тудук-тудук.

Колени предательски задрожали, грозя подогнуться прямо сейчас. Я попытался разлепить губы, чтобы выдать хоть какую-то связную отговорку, но язык отказался повиноваться. Из горла вырвался лишь сиплый, жалкий выдох.

Разрастающийся скандал прервал глухой удар.

Отец Орнатский ударил ногой по половице и шагнул вперед, нависая надо мной.

— Ложь — от лукавого, — прогремел священник, легко перекрывая гвалт. — Говори правду, чадо. Без утайки. Как было дело?

Дарья Ивановна Прянишникова испуганно ахнула, намертво вцепившись в рукав мужа. Сам купец нахмурился.

Акулы пера замерли. Влас Дорошевич и Антон Чехов даже перестали дышать.

Сердце отбивало глухой, болезненный ритм: тудук-тудук-тудук.

Дышать приходилось через раз.

— Шел от вас, Анна Францевна, — хрипло начал я, глядя прямо на вдову. Сил на эмоции не осталось. — Вышел. Метель стеной, извозчиков нет. Конки нет. Пошел пешком. На мосту через Фонтанку баба стояла. С кульком. Она и швырнула сверток вниз, прямо за перила. А в полете — плач. Я за ним, под мост. Там на снегу и…

Извозчик не выдержал. Простодушный мужик рванул на груди ворот тулупа и горячо, со слезой в голосе перебил меня:

— Истинный крест, господа! Он же считай в одной рубахе ко мне в сани запрыгнул! Пальтишком своим ребеночка укутал, чтоб не померзло и не померло дитё! Сам синий весь был, колотился! Думал, не довезу, помрет мальчонка прям у меня!

Зарубин понял, что все идет не туда.

— А почему в околоток не сдал⁈ — брызгая слюной, взревел генерал на весь коридор. — Зачем подлог в казенных бумагах устроили, мерзавцы⁈

Тудук… тудук…

Серые пятна перед глазами слились в сплошное мутное пятно. Пришлось намертво вцепиться в дверной косяк, чтобы не рухнуть под ноги комиссии.

— Какой околоток в такую пургу? — Я выплюнул эти слова со злостью. — Я дороги не видел, спросить не у кого. Притащил домой. В приют. Куда же еще? Нюрка тут, выкормила. Спасла. А в бумаги вписали, потому что смотр на носу. Я за нее в ответе. Куда ее теперь, такую маленькую?

Генерал готов был разразиться новой тирадой, но тут выступил Зембицкий.

Хирург сделал уверенный шаг вперед, плечом оттесняя председателя комиссии.

— Юноша еле на ногах стоит. Сами поглядите: мертвенная бледность, ледяная испарина, глаза красные. Он хрипит, а не говорит. Сложнейшее переохлаждение. Это абсолютное чудо, что он вообще жив остался, — холодно осадил его доктор.

Слова врача вбили последний гвоздь в гроб обвинений и крышка захлопнулась.

В наступившей звенящей тишине Антон Павлович медленно стянул с переносицы пенсне. Писатель, повидавший на своем веку немало человеческой грязи и боли, смотрел на меня со смесью глубокого уважения.

— Мальчишка замерзает насмерть ради брошенной души, — вполголоса, но так, чтобы услышали все, произнес Дорошевич. — Пока чиновники рыщут в казенных бумагах, чтобы его выгнать из приюта.

Журналист бросил на Зарубина уничтожающий взгляд. Это был даже не разгром. Это был готовый заголовок передовицы.

Дарья Ивановна Прянишникова громко всхлипнула и принялась промокать глаза кружевным платком, растроганная историей. Федор Пантелеич угрюмо сопел, поддерживая жену под локоть, и уже смотрел на генерала как на врага народа.

Отец Философ Орнатский, расправив широкие плечи, торжественно поднял руку.

— Истинно христианский подвиг, — раскатисто провозгласил священник, осеняя меня крестным знамением. — Бог всё видит, чадо. И дела твои праведные вознаградит.

Старый жандарм скривился, понимая: любой наезд на приют или лично на меня прямо сейчас выставит его бесчеловечным чудовищем.

На фоне этого, извозчик суетливо переступил с ноги на ногу. Осознав, что влез в какие-то высокие господские разборки, окончательно стушевался. Он судорожно скомкал свою шапку и виновато попятился к дверям.

— Не вовремя я, да? — пробормотал он, кланяясь. — Вы уж простите Христа ради, не признал… Пойду-ка я, пожалуй, господа хорошие…

Он развернулся.

Тудук…

Я всё же заставил себя разлепить непослушные губы. Слишком многое этот мужик для меня сделал, чтобы просто так дать ему уйти.

— Стой… — прохрипел я, превозмогая накатившую слабость.

Извозчик замер и обернулся.

— Как… как звать-то тебя, дядька? — язык заплетался, слова выходили смазанными, пьяными. — Заходи, проведать-то. И где… где найти? Я ж тебе за проезд… так и не отдал…

Мужик растерянно заморгал, а потом вдруг тепло, по-отечески улыбнулся.

— Степан я, барин. Степан с Песков… А долг-то… да какой там долг, Господь с тобой. Живи главное…

Тудук…

Я пошатнулся.

— Держать строй, юноша, — негромко скомандовал над ухом Зембицкий, поддерживая меня.

Анна Францевна, мгновенно выступила вперед. Лицо тайной советницы выражало идеальный баланс строгой добродетели и материнского всепрощения.

— Какое безрассудство, — покачала головой вдова, хотя в ее глазах плясали торжествующие искры. — Владимир Феофилактович, немедленно внесите девочку в списки. Я прослежу за ее судьбой и, возможно, позже переведу в личные воспитанницы.

Затем она повернулась ко мне.

— Но ваш поступок не отменяет того факта, что вы бессовестно солгали мне. За самоуправство и обман назначаю вам наказание, Арсений. Неделя без сладкого.

У меня едва не вырвался истерический смешок, но горло выдало лишь хрип. Страшная кара.

— Сладкого⁈ — Зарубин аж поперхнулся воздухом, багровея от бессильной ярости. Старый жандарм с силой ударил тростью в пол. — Выпороть мерзавца на конюшне! До кровавых соплей вот стоящее наказание для сопливца! Бумаги еще не проверили, они всё покажут!

— Уймите гордыню, генерал! — грохнул в ответ бас отца Орнатского.

Священник навис надо мной. Его взгляд был тяжелым.

— Спасение невинной души — высшее благо и христианский долг, — веско произнес протоиерей. — За сие деяние Господь простит тебе многое, чадо. Но ложь остается ложью, даже во спасение. Накладываю на тебя епитимью: десять дней кряду, утром и вечером, читать Отче наш. Без утайки и с чистым сердцем. Понял ли?