Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 43

Владимир Феофилактович судорожно сглотнул, но записал.

— Пункт второй. Принять в штат Нюрку, узнайте, как там ее да оформить. С окладом в двадцать рублей. Всё, она больше не посторонняя.

Я перевел дух.

— И по мне, кажется в прошлый раз меня вашим помощником назначили, вот и сейчас надо, чтобы все по чести было.

— Арсений… — директор замялся, покусывая губу. — В тех бумагах, что мы готовили ранее, ведь самоуправство было. Да и пойми… ты же еще не выпустился! Ты воспитанник! Нельзя так. Должность то официальная!

— Значит, — процедил я, борясь с желанием закрыть глаза и просто пойти спать. — Пишите так: Старший воспитанник-надзиратель'

Владимир Феофилактович удивленно моргнул.

— Это в рамках наших нововведений и самоуправления. Это придаст мне вес в глазах гостей и комиссии. Это объяснит, почему я говорил Орнатским и другими. Я должен иметь право говорить и быть рядом, а не стоять в шеренге с воспитанниками. Пишите!

Директор тяжело вздохнул, обмакнул перо в чернильницу и торопливо заскрипел по бумаге.

Выйдя из директорского кабинета, я тяжело привалился спиной к закрытой двери. Бумаги — это отлично. Но Зарубин жандарм пойдет вынюхивать. Он будет искать грязь, чтобы ткнуть в нее. А Орнатский наверняка сунется в молельню. Да и борзописцы не усидят на месте.

Я резко обернулся и распахнул дверь обратно в кабинет.

— За мной, господин директор. Пойдемте поглядим кой чего интересного.

Вытащив его в коридор, я хрипло крикнул: — Упырь! Кот! Живо в подвал и Костю туда же!

Через минуту мы уже спускались в подвал.

Едва переступив порог, Владимир Феофилактович врос в пол. Он побледнел, сравнявшись цветом со мной, и судорожно схватился за сердце.

— Батюшки светы… — просипел он, в ужасе глядя на алхимическое великолепие. — Арсений… это же…

— Ничего особенного, всего лишь думали запустить гальванику, — мрачно подтвердил я шатаясь. — Вон то, вон то и вон то на чердак. И химикаты все как и заготовки. Убрать надо лишнее, а то нас всех запишут в народовольцы. Бомбисты-террористы, потом будут орать что на батюшку-царя покушались!

Кот с Упырем мгновенно принялись за дело. Костя только что подошедший, переминался с ноги на ногу.

— Сень, — Костя понизил голос. Его лицо выражало крайнюю степень паники. — Тут такое дело… Я же должен был в околотке отметиться. Я же адрес сменил, теперь при приюте живу.

Я скривился.

— Зачем в околоток? — не понял я.

— Так я это… из неблагонадежных, — Костя виновато отвел глаза, комкая в руках край сюртука. — За участие в студенческих сходках из университета турнули. За мной негласный надзор. Я же рассказывал.

«Вот же ж», — я себя чуть по лицу не хлопнул. «Он ведь действительно говорил, а я и забыл».

— Слушай сюда, студент, — я схватил его за лацкан, притянув к себе. — Завтра ты благочестивый юноша. Если комиссия спросит: отучился два курса, взял время, чтобы посвятить себя богоугодному делу — обучению сирот. Потом восстановишься. В околоток пойдем потом. Понял?

— П-понял, — сглотнул Костя.

— А с подвалом что скажем? Тут же столы останутся, въевшийся запах…

— А с подвалом скажем правду, но правильную, — я мстительно усмехнулся и перевел взгляд на всё еще бледного директора. — Запоминайте, Владимир Феофилактович. Это ваш час. Вы хотели организовать здесь передовую ремесленную мастерскую. Но! Как мудрый и заботливый педагог, вы вовремя поняли, что работа требует опасных веществ и от того опасное это занятие. И вы лично строжайше запретили подвергать сирот опасности!

Учитель удивленно заморгал. Лицо начало медленно светлеть.

— Ждем весны, — закончил я мысль. — Чтобы по всем правилам отстроить мастерскую на улице.

Оставив Костю контролировать разбор лаборатории, я потащился в классы к Варе.

Варя, с заколотыми на затылке волосами, командовала девчонками. На столах возвышались стопки одежды. Добротные пальто, штаны.

— Варь, — я тяжело опустился на ближайший табурет. — Половину этого добра — в мешки и на чердак.

— Сень, ты чего? — Варя всплеснула руками. — А что показывать будем, тогда?

— Вы покажете, — я устало потер горящие глаза. — Оставьте ровно столько, чтобы доказать, что вы умеете шить. Пару готовых вещей, немного кроя. Если увидят эти горы одежды, первый вопрос будет: откуда у сирот такие деньги на сукно и где его взяли? Вот что бы не было такого и спрячем, а остального будет достаточно. А вы завтра сидите тише воды, ниже травы. Шейте скромно, глазки в пол.

Варя сначала нахмурилась и даже набрала воздуха, чтобы начать спорить. Но потом сдулась.

— Вы пока все сложите, я парней пришлю, они унесут.

Я выполз во двор, где Ипатьич яростно скреб лопатой снег, расчищая дорожки.

— Ипатьич! — позвал я, чувствуя, что голос окончательно садится. — Иди сюда.

Старик подошел.

— На кладовую завтра замок повесить надо.

— Зачем это? А жрать-то завтра из чего варить?

— На завтра продукты отложим на кухню с вечера. Коли попросят открыть, откроем и покажем, что там продуктами все завалено, а ключ только у тебя. Главное, что на чердак не полезут. Ну покочевряжишься маленько.

Ипатьич прищурился, в его глазах мелькнула озорная хитринка.

— Ключ потерял, ваше превосходительство! Бес попутал, дырка в кармане, а память девичья! — заголосил старик, мгновенно и с явным удовольствием входя в роль слабоумного дворника.

— Шикарный вид, — я слабо улыбнулся. — Только недолго, а то сломают.

Меня качнуло. Если бы не стена, в которую я вовремя впечатался плечом, лежать бы мне сейчас лицом в сугробе. Васян, вышедший за мной крепко подхватил меня под руку. И потащил обратно в приют.

На кухне стоял такой гвалт, что пришлось завернуть туда.

Вместо катастрофы я обнаружил на пороге вчерашнего знакомого. Терентий, муж Нюрки, топтался у входа, не решаясь пройти дальше. Он держал холщовый узелок с пожитками жены. Он хмуро, исподлобья озирал полы и снующих туда-сюда мальчишек.

Услышав мужа, Нюрка сначала выглянула, и тут же выскочила из лазарета.

— Тиша! Пришел! — она потянула его за грубый рукав тулупа. — Иди, иди сюда, погляди, как мы устроились!

Терентий, неуклюже, прошел за ней в лазарет. Я медленно двинулся следом, а сзади топал Васян.

Нюрка с гордостью, как величайшую драгоценность, демонстрировала мужу чистую койку, застеленную свежим бельем, теплую печку и сопящую в корзинке Машу, которая дрыхла, забавно причмокивая.

Терентий растерянно моргал. Он положил узелок — там виднелись пара заношенных, но чистых рубах, теплый пуховый платок и какие-то мелкие бабьи пожитки — на край кровати. Мужик видел, что в лазарете тепло, светло, а жену не обижают.

Я сглотнул, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях, и негромко, но веско произнес:

— За бабу свою не переживай, Терентий. Никто ее здесь не обидит. Слово даю.

Мужик вздрогнул, обернулся ко мне. Вчерашней агрессии в нем не осталось и следа. Он стянул с головы засаленный картуз и, глядя на меня с уважением, солидно кивнул.

— Вижу, барин. Спасибо на добром слове. Пусть работает. Я тогда в воскресенье наведаюсь.

Проводив взглядом Терентия, я отлип от косяка и позвал Владимира Феофилактовича, который как раз поднялся из подвала.

— Владимир Феофилактович, — прохрипел я. — Нам нужен праздничный обед завтра.

— Обед? — директор нервно поправил пенсне. — Арсений! Не закупали мы ничего для праздника. Я же не могу сам на рынок бежать, мне документы к комиссии готовить надо!

— И я не ходок, — я криво усмехнулся, утирая пот со лба. — Значит, отправим делегацию. Надо бы список.

Директор крякнув залез в карман и вытащил лист и огрызок карандаша.

— Муки, — начал перечислять я. — Окорок свиной, побольше. Чай, сахар колотый, яиц, масла коровьего у Даши может еще чего спросить, готовить то она будет. И запишите отдельно: два фунта леденцов-горошков. Самых ярких.

— Леденцы? Зачем? Это же баловство! — искренне возмутился старик.