Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 30

— Да как же так⁈ — Дорошевич побледнел от ярости, его кулаки сжались. — Это же… Губить такое начинание! Разве это по-христиански⁈

Даже невозмутимый Чехов потемнел лицом. Его челюсти плотно сжались, он явственным образом закипал от возмущения.

— И знаете, кто единственная встала на нашу защиту? — Я сделал голос чуть тише, добавив в него трагизма. — Та самая Анна Францевна, которую смешали с грязью.

Журналисты замерли.

— Но даже раздавленная и униженная, он единственная пришла к нам. Она готова продать последнее, чтобы профинансировать приют и спасти детей. Единственная святая душа, что несмотря на всю боль и унижение, готова что-то делать.

Чехов и Дорошевич переглянулись.

— Но давайте смотреть правде в глаза. Куда этой одинокой и затравленной женщине с кучкой сирот тягаться с жандармским генералом и его связями? Зарубин сотрет нас в порошок. Нас раздавят, господа, а общество будет просто смотреть… Если только за нас не вступится пресса.

Глава 16

После моей пламенной речи повисла тишина.

Я ждал.

Первым очнулся Дорошевич. Влажный блеск искреннего возмущения в его глазах быстро сменился прищуром газетной ищейки. Влас Михайлович скрестил руки на груди, грузно опираясь спиной о дверной косяк.

— Красиво, юноша. Прямо как по писаному. Угнетенные сироты, злой жандарм, святая мученица. Но давай-ка сбавим пафос. Если все так серьезно, почему прислали тебя? Почему ваш хваленый директор сам пороги не обивает? Или эта ваша… раздавленная горем? С чего нам вообще верить?

Чехов промолчал, но чуть склонил голову набок.

Чего-то такого я и ожидал.

Нужна правда, но не вся!

— Анна Францевна прессе не верит от слова совсем. Вы же сами ее в газетах с дерьмом смешали, — ответил я, глядя прямо в глаза Дорошевичу. — Директор сутками из приюта не вылезает, пытаясь удержать этот тонущий корабль на плаву. А я здесь, потому что у меня язык подвешен. Я там по хозяйственной части помогаю, и это моя инициатива.

— И все же? — мягко, но настойчиво вставил Чехов. — В чем ваш мотив? Вы не похожи на восторженного альтруиста.

Бинго. Антон Павлович зрел в корень.

Я криво, невесело усмехнулся.

— Мой мотив, Антон Павлович, прост. Я защищаю себя и свой кусок хлеба. Документов у меня нет. И если приют закроют, вероятно, и не будет. Если генерал Зарубин закроет приют и выгонит нас на мороз, мне светит в лучшем случае Сибирь за бродяжничество, а в худшем — смерть под забором в первой же подворотне. По возрасту меня в другой приют уже не возьмут, перерос я этот возраст. Так что спасаю свою шкуру, господа. И шкуры остальных заодно.

Дорошевич удовлетворенно хмыкнул. Чехов задумчиво кивнул, признавая достойный мотив.

— Не верите моим словам? Ваше право. — Я бросил им вызов, переходя в наступление. — Проверьте. Потрясите своих информаторов. А дня эдак через четыре милости прошу к нам в приют. Сами своими глазами увидите сирот.

Влас Михайлович тут же сделал охотничью стойку.

— А чего это именно через четыре дня? — с ехидным прищуром процедил репортер, пытаясь поймать меня на слове. — Чтобы вы успели там полы с мылом вымыть, сопли вытереть и показуху устроить? Плавали, знаем!

Я посмотрел на него с удивлением, как на полного дурака.

— Влас Михайлович, ну вы как ребенок, ей-богу, — вздохнул я. — Во-первых, нам нужно уговорить купца Прянишникова присутствовать. Он человек торговый, гильдейский, у него время по минутам расписано. Его заранее приглашать надо, чтобы он вам лично рассказал, что видел, когда посетил приют впервые. А во-вторых…

Я выдержал театральную паузу.

— … Анна Францевна. Напоминаю, ваши коллеги так ее в прессе прополоскали, что она газетчиков на пушечный выстрел к себе не подпустит. Мне нужно время, чтобы ее уговорить. Убедить, что вы не очередные стервятники, а достойные люди, которым можно верить. На это уйдет пара дней, не меньше.

Журналисты переглянулись. Придраться было не к чему.

— Резонно, — наконец подал голос Чехов, поднимаясь со стула. — Четыре дня — достаточный срок, чтобы мы могли навести справки по вашим… сплетням.

— Добро. — Дорошевич хлопнул ладонью по столу, и его глаза снова загорелись азартом. — Мы проверим ваши слова.

— Тогда до встречи, господа. — Я коротко кивнул, направляясь к выходу.

Уже взявшись за медную ручку двери, я услышал за спиной голос Дорошевича, в котором теперь звучало не только предвкушение грандиозного скандала. Оставив господ журналистов в каморке, я шагнул обратно в суету зала.

Вырвавшись из прокуренной, гудящей редакции на улицу, я первым делом с наслаждением втянул воздух.

— Фух…

Куда теперь? Митрич, поди, по городу бегает, корчмой занимается и строителей ищет.

К Рябому? Ему еще пару дней надо дать помариноваться, пусть дойдет до кондиции.

Остается только Паланто.

Я зашагал по обледенелому тротуару, кутаясь в пальто.

И уже на подходе к нужному дому в голове щелкнуло, что заявляться с пустыми руками как-то неправильно. А в это время тем более. Как говорится, моветон и потеря лица.

Оглянувшись по сторонам, я заприметил пекарню и через минуту ввалился в нее. Прикупил сдобы и вышел, бережно прижимая к груди пухлый бумажный кулек с булочками.

В дверь я постучал уверенно, но открыли мне не сразу. Послышались торопливые шаги, звякнула цепочка.

На пороге стояла Мари. В простом домашнем платье, с перепачканными мукой пальцами и выбившейся из прически светлой прядью. Увидев меня, она буквально застыла с приоткрытым ртом. А в следующую секунду залилась такой густой краской, что хоть прикуривай, после чего сняла цепочку и распахнула дверь.

— Арсений… — выдохнула она, судорожно комкая в руках край передника. Ее глаза радостно заблестели, но тут же сменились девичьим укором: — А мы вас так ждали… Вы совсем пропали. Дедушка уже думал, что случилось страшное.

Твою мать. Я вдруг почувствовал себя неуклюжим восьмиклассником.

— Дела, Мари, — пробормотал я, неловко переминаясь на месте. Сунул ей в руки горячий кулек. — Вот, к чаю захватил.

Она просияла. Осторожно прижала кулек к груди, а потом вдруг оглянулась и, приблизившись почти вплотную, горячо зашептала:

— Дедушка… он завязал! Совсем! Бутылки выкинул. Только… — Она нервно сглотнула, в ее глазах мелькнул испуг. — Он теперь такой страшный бывает. То кричит из-за упавшей ложки, то плачет сидит. Руки ходуном ходят. Я его иногда прямо боюсь…

Я понимающе хмыкнул. Старику сейчас так крутит ливер, что врагу не пожелаешь.

— Это нормально, Мари. Организм яда требует. — Я ободряюще коснулся ее плеча, отчего девушка снова вздрогнула и покраснела. — Держится. Поите его сладким чаем, отпустит.

И Мари провела меня в мастерскую. Паланто ссутулившись сидел за верстаком. Выглядел старик паршиво: кожа приобрела желтушный оттенок, под глазами залегли черные мешки, а лоб блестел от холодной испарины. Но взгляд был трезвым.

— А, Арсений! — Он нервно дернулся при моем появлении. Попытался изобразить светскую улыбку, но губы лишь жалко дрогнули.

Трясущимися руками француз выдвинул ящик и выложил на сукно бархатный мешочек.

— Смотрите. Я лишь часть успел сделать. Еще почти половина лома лежит.

Я развязал тесемки.

Золото превратилось в простенькие, но увесистые гладкие кольца, серьги и толстые цепочки. Никаких вензелей и изысков.

Паланто нервно облизал губы.

— У меня… есть мысль. Вы понесете это торговцам. Вас там обдерут как липку. Дадут треть цены.

Он сглотнул, подаваясь вперед:

— Я могу сам сдать этот товар в ювелирные. Они возьмут как мои изделия. Дадут куда больше. Но… — его пальцы вцепились в край стола, — я возьму свою долю. Десятую часть.

— Договорились. — Я подвинул ему мешочек.

Старик судорожно выдохнул, на его лице появилось колоссальное облегчение.

— Но у меня к вам еще один заказ.

— Слушаю!

— Мне нужен цианид. Достанете?