Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 20

— Арсений! — Педагог суетливо указал на свободный стул. — Я только от Марка Давидовича прибыл. Документы у стряпчего оформили, все честь по чести.

— Проблемы возникли? — присаживаясь, впился я взглядом в его дергающееся лицо.

— Нет, он свое дело знает. — Новоиспеченный директор сглотнул. — Но Анна Францевна. Она… весьма подробно расспрашивала о тебе. О твоих талантах.

Внутри неприятно кольнуло.

— И?

— Передала категорическое приглашение. — Директор вытер выступившую на лбу испарину. — Завтра в полдень ты обязан явиться к ней в особняк. На обед.

Решила присмотреться поближе…

Внутренне обложив эту аристократическую прихоть отборным матом, я заставил лицо остаться непроницаемым. Отказываться было нельзя.

— Хорошо, — сухо отчеканил я, поднимаясь. — Завтра буду.

С мерзким осадком на душе поднялся обратно по ступеням на чердак. Наверху уже собралась моя побитая гвардия.

Я молча прошел к своему месту, взял коробку. Аккуратно потянул за шелковую ленту, снимая картонную крышку.

В воздухе мгновенно повисла тишина. Пацаны уставились на роскошные эклеры и шоколадные розетки. Послышался дружный звук сглатываемой слюны.

Смерив их ледяным взглядом, поставил угощение на центральный ящик.

— Не обольщайтесь, — проговорил я, слова падали тяжело, вбивая их в пол. — Это не награда. Ваш косяк с мамзелями я не забыл. Кушайте, не обляпайтесь.

Парни с благоговением и опаской уничтожали эклеры, когда со стороны черной лестницы протяжно, с мерзким скрежетом взвизгнули петли. Тяжелая створка люка дрогнула.

Руки пацанов замерли на полпути ко ртам.

Снизу донесся жуткий звук. Неизвестный на лестнице зашелся долгим, выворачивающим нутро кашлем, словно пытался выплюнуть легкие. В проеме показалась всклокоченная голова, а затем на доски буквально выползла тощая, сгорбленная фигура.

— Грачик! — выдохнул Спица. Васька тоже расслабленно выдохнул.

— Какими судьбами? — ровно спросил я, не меняя позы на топчане.

Грачик с трудом поднялся на ноги, цепляясь дрожащими пальцами за стропило. Он исхудал. Под глазами залегли круги, а в лицо и кисти намертво въелась мертвенно-серая типографская краска, делая его похожим на ожившего мертвеца.

— Я сперва к главным воротам сунулся… — Голос Грачика сорвался на сиплый клекот. — А там бумага висит. Ну и вспомнил про черную лестницу. Сунулся — не заперто.

Он опустил взгляд в пол.

— Сеня, не гони… — хрипло взмолился он, комкая в руках засаленную кепку. — Я сбежал. Не могу больше. Сил нет никаких. Ты к себе звал. Я согласен.

Повисла тишина, нарушаемая лишь его свистящим дыханием.

— Денег не хватает, жрать не на что, — затараторил он, боясь, что его заткнут. — Я ж там жил. В цеху, на тряпках спал. Ослаб вконец, ноги не держат. А главное…

Он снова зашелся в приступе удушливого кашля. Достал из кармана тряпицу, сплюнул. На ткани осталось темное пятно.

— Харкаю черным, Сеня. Я там сдохну скоро.

Острейшее отравление свинцом.

Грачик замер, не поднимая взгляда.

— Никто тебя не гонит. Иди умойся, — кивнул я на ведро с водой, а затем перевел взгляд на коробку из ресторации. — И бери эклер. Ты с нами.

Приют понемногу затихал, переваривая простой, но сытный ужин.

Собрав результаты труда пацанов, я критически оглядел горстку свинцовых заготовок. Края вышли кривоватые, толщина гуляла, а вес прыгал так, что разницу почуял бы даже слепой. Но для пробы сойдет. Сгреб тяжелые кругляши в холщовый мешочек, бросив туда же пару серебряных ложек из тех, что мы взяли в ссудной кассе, и спустился в приют, направившись к Косте.

Студент был в своей каморке. Сидел в окружении стопок книг.

— Готово? — бросил с порога.

— Я ж еще тогда говорил. — Очкарик вскочил, и в его глазах заплясал лихорадочный, фанатичный блеск.

Мы двинулись в подвал.

Сквозь приоткрытое полуподвальное окошко тянуло морозным сквозняком.

Костя поджог керосинку, стоящую на столе. Рядом выстроилась шеренга глиняных горшков с торчащими медными и цинковыми цилиндрами.

— Элементы Даниэля, — деловито пояснил химик, ловко коммутируя провода. — Ток дают ровный, безопасный. Бунзена собирать не стал. От него рыжий дым прет такой, что мы бы тут легкие вместе с кровью выплюнули.

Парень замотал половину лица мокрой тряпкой.

— Свинец — металл паскудный, Сеня. — Голос из-под повязки звучал глухо, но уверенно. — Просто так на него благородный слой не ляжет. Окислится, пойдет черной губкой и отвалится. Сперва надо убить жир.

Зашипела спиртовка, и Костя поставил на него котелок с какой-то жидкостью. Он подцепил деревянными щипцами заготовки и бросил их в кипяток.

— От пальцев сало остается. Если хоть пятнышко не смоем, на этом месте серебро не осядет. — Он усмехнулся и перенес очищенные кругляши в банку.

Каждое движение выверенное. Потом Костя опустил заготовки в керамическую плошку с бледным раствором. На моих глазах тусклый серый металл волшебным образом преобразился, покрывшись ослепительно блестящей пленкой.

— Ртутная отволока, — пояснил он, с удовлетворением разглядывая амальгаму. — Теперь свинцовое ядро запечатано намертво. Можно серебрить.

Рядом на столе покоилась массивная стеклянная банка с абсолютно прозрачной жидкостью.

— Отойди на шаг, — резко скомандовал Костя. Шутки закончились. — Это цианистый калий. Если я плохо промыл — пойдет газ. Синильная кислота. Отдавать будет горьким миндалем. Два вдоха, Сеня, и нас отсюда вынесут вперед ногами. Противоядия от этой дряни не существует.

Слегка отступив к двери, я внимательно следил за процессом. Деревянные щипцы предельно аккуратно опустили кругляши в ядовитую купель. По краям стеклянной банки легли серебряные ложки. Вся эта смертельная конструкция соединялась тонкой медной проволокой.

Костя замкнул цепь. Стрелка самодельного гальванометра дернулась и замерла. Никакого кипения, дыма или искр. Жидкость оставалась абсолютно спокойной. Перенос вершился в полнейшей тишине.

— К утру ток перенесет серебро на свинец, — завороженно прошептал Костя, не отрывая взгляда от ванны. — Достанем их матовыми, снежно-белыми. Потом придется долго тереть латунной щеткой.

Оставив электролит тихо работать в темноте, мы вышли в холодный коридор. Щелкнул тяжелый навесной замок, отрезая подвал от остального приюта.

Вернувшись из промерзшего подвала на чердак, я застал живописную картину. Побитая гвардия угрюмо укладывалась на ночлег.

Кот, Упырь и Васька, густо украшенные синяками, тихо постанывали при каждом неловком движении.

Измученному кашлем Грачику выделили топчан у самой печной трубы. Тощий беглец кутался в одеяло и с опаской косился на избитых. Ума ему хватало держать рот на замке и не задавать лишних вопросов о происхождении этих отметин.

Зато тишину усердно рвал Яська. Мелкий шкет, окончательно опьяненный своим недавним статусом главного и не знавший Грачика, буянил вовсю.

Размахивая руками, деловито навис над Грачиком, устраивая форменный допрос.

— А ты кто такой? Я тебя ланьше не видел! — зашепелявил он на весь чердак. — Новенький, сто ли? А чего худой такой? Ветлом сдует! Ну нисего, отколмим. Даска такие щи делает — ммм!

Яська закатил глаза и громко, со вкусом причмокнул, изображая неземное гастрономическое блаженство. Грачик смотрел на него с легким ошалением.

— Пасти закрыли и отбой, — ледяным тоном оборвал я этот цирк, стягивая сапоги. — Кому не спится, пойдет во двор снег чистить. Ложкой.

Угроза подействовала мгновенно.

Утро наступило слишком быстро, ударив по ушам звоном посуды и топотом десятков ног. Приют просыпался. Снизу густо потянуло пресной кашей и кислым ржаным хлебом, от которого никуда не деться.

Пацаны нестройной толпой стянулись на кухню. Я едва успел дожевать свой кусок жесткой горбушки, когда рядом нарисовалась всклокоченная фигура Кости.

Очкарик явно не сомкнул глаз. Его потряхивало от нетерпения, пальцы нервно теребили край рубахи. Под стеклами лихорадочно блестели воспаленные, красные от бессонной ночи глаза творца, ожидающего чуда.