Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 15

— Тот самый половой вас и выставил, — устало пояснил я им, как недоразвитым. — Сначала он вас обул, а теперь натравил, чтобы вы за него грязную работу сделали. Громилы, мать вашу… Вас, болезных, даже стрелять жалко. Мои идиоты в сугробе — и те умнее. Поди сделали бы дело, а там бы и в полицию вас сдал. И все он при деньгах, а вы на каторгу.

Мои в снегу согласно и обиженно засопели.

Я вздохнул. Убивать их? А смысл? Обычные работяги, загнанные в угол. Только патроны тратить да возиться потом с трупами. Чай, не лето, дотащи тела. Потом прорубь пробей их туда. Возни до утра. А эти полудурки и так не вспомнят ничего с перепугу, вон до сих пор на мушки крестятся. Да и батя Сени отчего-то вспомнился… Который пахал и пытался вырваться, но так и не смог…

Я запустил руку в кепку, отсчитал десять рублей — и швырнул Лохматому под ноги.

— Забирай. И валите в свою деревню. Чтобы я вас тут больше не видел. А то безобразничаете, людям работать мешаете. Бегом!

Мужики застыли. Лохматый схватил бумажку, глянул на нее, потом на меня — с таким благоговением, будто я был святым Николаем Угодником. — Век не забудем, барин! — выдохнул он. — Дай бог здоровья…

Они растворились в подворотне.

Я убрал Смит в кобуру, а Адамс сунул за ремень сзади. Внутренний голос в голове уже прикидывал план мести. Половых в Подкове надо за яйца потрясти. Видимо, Ерошка возомнил себя великим комбинатором, раз натравливает клиентов друг на друга. Спалить бы этот притон к чертовой матери…

Я обернулся к своим. Кот, Упырь и Васька сидели в снегу, обтекая кровью.

— Ну что? — Я нехорошо прищурился. — Гульнули? К мамзелям сходили?

Пацаны синхронно втянули головы в плечи, мечтая провалиться сквозь брусчатку.

Эхо торопливых шагов мужиков окончательно заглохло в лабиринте питерских проходняков. В тупике воцарилась мертвая, ватная тишина, нарушаемая лишь хриплым, свистящим дыханием ребят.

Я коротко кивнул Спице. Тот, все еще подрагивая, метнулся к остальным.

— Вставай, Кот… Вася, держись… — Спица суетливо подхватывал их под мышки, помогая оторваться от обледенелой брусчатки, а после и Упырю помог.

Я стоял в стороне, не вынимая рук из карманов. Пальцы все еще ощущали сталь. Осмотр был коротким и пристрастным: Кот отплевывался красным, прижимая локоть к ребрам, но дышал ровно — значит, легкое не пробито, Ваське разворотили губу и знатно приложили по скуле, отчего глаз уже начинал заплывать багровой сливой, Упырь, просто отряхивал лохмотья того, что еще недавно называлось приличным пальто. Отделались синяками, грязью и растоптанной в хлам гордостью.

— Домой, — бросил я, развернулся и зашагал прочь из тупика.

Мои ботинки мерно вколачивали ритм в мостовую. Пацаны понуро поплелись следом.

Мы шли вдоль Обводного.

— Я ведь думал, у тебя в черепе мозги, Кот. — Мой голос прозвучал тише обычного, и от этого ледяного тона пацаны втянули головы в плечи. — А там, оказывается, кость сплошная. Думал можно на тебя положиться. А ты…

Кот молчал. Он шел, низко опустив голову, и только плечи его вздрагивали при каждом шаге. Напряжение в воздухе давило на грудь, мешая дышать. Я чувствовал, как за моей спиной вскипает их коллективное чувство вины, горькое и едкое.

— А ты их к мамзелям повел. Как телят на бойню. Фартовые, мать вашу…

— Сеня, постой! — Упырь не выдержал первым.

Он рванул вперед, хромая на обе ноги и держась за бок, обогнал меня и рухнул на колени прямо в снег. За ним как подкошенные повалились Васька и Спица. Кот замер в паре шагов, глядя на меня с немым отчаянием.

— Не виноват он! — выпалил Васька, размазывая по щеке кровь и слезы. — Кот нас отговаривал! Материл!

— Он с нами, только чтобы беды не вышло пошел! — затараторил Спица, размахивая руками. — Мы же… мы же сами… Думали, ну, барышни там…

— А стволы? — Я прищурился, глядя на этих перемазанных Ромео.

— Это я… — Кот наконец поднял глаза. — Я велел оставить. Думал, ежели к девкам с завалимся с ними напугаем. Полицию позовут… Не по-людски это, Сеня.

Я смотрел на них и не находил слов. Морды битые, одежда в клочья, а в головах — каша из гормонов.

Жизнь их ничему не учит. Хотя, чего я от них хочу? Когда Мари рядом стояла — в штанах тесно было, а в голове туман.

Я молча обошел Кота, чувствуя себя старым ворчливым дедом. Прошел шагов пять и медленно обернулся на стоящих по-прежнему парней, окинув их взглядом:

— Чего замерли, бабуины? — С губ сорвался короткий смешок. — Домой. То же мне, Казановы.

Глава 8

Деревянная лестница, ведущая на наш чердак, надрывно застонала под весом тел моих израненных бойцов. Люк со скрипом откинулся, и показался Яська. Он в гордом одиночестве стоял посреди чердака, напружинив худые ноги и сжимая в руках кочергу. Нахохлившийся, как готовый к бою воробей.

Но запал его моментально угас, едва тусклый свет выхватил из полумрака меня и разбитое лицо Спицы. За нами, придерживая ребра, ввалился помятый Кот. Встретившись взглядом с Яськой, я, не удержавшись, подмигнул.

— Молодец, справился.

Услышав похвалу, пацан расцвел.

А я дождался, пока все втянутся на чердак, и скомандовал:

— Сели.

Пацаны поплелись к топчанам и повалились на них. Дышали они тяжело, с присвистом, Упырь баюкал ушибленный бок, Васька шмыгал расквашенным носом. Шмыга охал.

— К мамзелям собрались? — Я не повышал тона. Слова падали тяжело, как камни в пустой колодец. — Сладенького захотелось. Фартовые.

Васька втянул голову в плечи.

— Знаете, что там, в этих номерах? Любовь? — Я наклонился вперед, ловя их затравленные взгляды. — Там сифилис. И гонорея. Дурные болезни. Через пару недель у вас начали бы гнить херы. Потом язвы бы пошли по всему телу. Носы провалились бы внутрь, до самых хрящей. Жрали бы собственный гной. Сами видела на Сенном и в других местах. Знаете, же, что так бывает. Но это же не про вас. В хороший салон не пошли, понимаете, не пустили бы. Кабацких решили поискать!

Спица позеленел. Отвернулся, судорожно сглотнув.

— Знаете, чем это лечат? Ртутью. Ядом мажут, пока зубы выпадать не начнут. Заживо сгнили бы в канаве под забором. Вся ваша бордельная романтика — это кусок черного мяса между ног.

Упырь вскинул голову.

— Мы ж одеты… Пальто вон, сукно дорогое. Мы думали, за благородных сойдем. Чего они прицепились?

Я подошел вплотную. Ухватил его за воротник и дернул на себя. Упырь охнул.

— Гимназисты? — Я отпустил ткань. — Гимназист идет ровно. Смотрит прямо. У него за спиной папенька с тростью, статус и городовой на перекрестке. А вы как вели себя?

Я развернулся, сгорбил спину и втянул голову в плечи. Принялся шарить взглядом по углам, изображая высматривающего опасность.

— Вот так вы вели себя. Повадки голытьбы. Да еще страх, наглость не по чину, которую видят. Любой жиган или вышибала таких за версту чует. Босота нацепила чужую шкурку.

Я выпрямился. Стряхнул невидимую пыль с рукава.

— Увидели сопляков при деньгах. Тех, что взяли куш, приоделись и гуляют. У вас есть что взять. А вступиться за вас некому. Дичь. Сопляки, несмотря на сукно. Поняли?

Все промолчали: Васька стер кровь с подбородка, Кот опустил голову, глядя на сбитые мыски ботинок. Поняли. Все они поняли.

Наконец, Спица шмыгнул носом и осторожно дотронулся до распухшего, запекшегося уха.

— Сеня… — просипел он. — А червонец зачем отдал? Жлобам этим. Ты ж их и так уделал. Мы бы ушли.

Я медленно повернулся, встретился с его непонимающим взглядом.

— Уйти — ушли бы. А дальше?

Шагнул ближе.

— Убить? Чтобы они языком не трепали и в тот же кабак не ломанулись, рассказывая о нас? Тому половому. Шум и кровь из-за вашей глупости. Опять же, тела тащить на реку, лед там долбить, чтобы концы в воду спрятать. Ради чего? Ради вашей гордости? Да срал я на нее!

Я обвел взглядом побитых.

— Червонец купил нам тишину. Эти крестьяне сгребут деньги, обрадуются, что живы остались, и свалят из города от греха подальше. Никакого шума и лишних разговоров. Десять рублей за ваши тупые головы. Это дешево, считай, почти даром.