Книжный остров мистера Фикри - Зевин Габриэль - Страница 3

— А что вам по душе? — спрашивает она.

— Все остальное, — отвечает он. — Порой мне бывает трудно устоять перед сборником коротких рассказов. Но покупатели их все равно не берут.

В списке Амелии всего один сборник, дебютный. Она не прочла его целиком, и, судя по плотности графика, вряд ли прочтет, но первый рассказ пришелся ей по душе. Два шестых класса, один из Америки, другой из Индии, участвуют в международной программе «Друзья по переписке». Рассказчик — индийский школьник, который учится в Америке и регулярно подбрасывает американцам смешную дезинформацию об индийской культуре. Амелия, которой так и не предложили воды, прочищает пересохшее горло.

— «Год, когда Бомбей стал Мумбаем». Думаю, сборник будет особенно инте…

— Нет, — говорит Эй Джей.

— Я ведь еще даже не сказала, о чем книга.

— Нет, и все.

— Но почему?

— Признайтесь, вы ведь заговорили об этом сборнике только потому, что у меня индийские корни и вам кажется, что мне он будет особенно интересен. Верно?

Амелия борется с искушением водрузить Эй Джею на голову его древний компьютер.

— Я заговорила о нем, потому что вы сказали, что любите короткие рассказы! А это единственный сборник в моем списке. И раз уж на то пошло, — ради красного словца добавляет она, — это великолепный сборник. Хоть и дебютный. Да что там! Я люблю дебюты. Обожаю открывать для себя что-то новое. Это одна из причин, почему я выбрала эту работу.

Амелия встает. У нее раскалывается голова. Может, она в самом деле многовато пьет? В унисон с пульсирующей головной болью колотится сердце.

— Хотите знать мое мнение?

— Не особенно, — отзывается Эй Джей. — Сколько вам, двадцать пять?

— Мистер Фикри, у вас чудесный магазин, но если вы не пересмотрите своего… своего… своего… — В детстве Амелия заикалась, и временами, когда она расстраивается, проблема возвращается. Она прочищает горло. — Своего косного отношения, никакого «Острова» скоро не будет.

Амелия кладет на стол «Увядший цвет» и зимний каталог. В коридоре она спотыкается о разбросанные книги.

До ближайшего парома больше часа, поэтому она решает прогуляться по городу. У входа в отделение «Банка Америки» бронзовая табличка напоминает о лете, когда в здании находилась гостиница «Элис» и в ней останавливался Герман Мелвилл[5]. Амелия включает на телефоне камеру и фотографируется на фоне таблички. Элис — приятное место, но Амелия сомневается, что в ближайшее время у нее появится повод сюда вернуться.

Она отправляет сообщение шефу в Нью-Йорк:

Похоже, заказов от «Острова» не будет.

Шеф отвечает:

Не переживай. Заказчик не крупный и основные закупки обычно делает в преддверии летнего притока туристов. Хозяин — странный человек, и у Харви с ним всегда лучше шел весенне-летний каталог. У тебя весной тоже лучше пойдет.

В шесть часов Эй Джей отпускает Молли Клок домой.

— Как тебе Манро? — спрашивает он.

Она закатывает глаза.

— Почему меня сегодня все о ней спрашивают?

Речь идет об одной Амелии, но Молли нравится преувеличивать.

— Наверное, потому, что ты читаешь ее сборник.

Молли опять закатывает глаза.

— Ладно. Люди у нее какие-то, не знаю, слишком человечные, что ли.

— По-моему, в этом ее изюминка, — говорит Эй Джей.

— Не знаю. Старые рассказы нравились мне больше. До понедельника.

С Молли надо что-то делать, думает Эй Джей, вешая на дверь табличку «ЗАКРЫТО». Девочка любит читать, но книги продает из рук вон плохо. Впрочем, она работает неполный день, а кого-то нового еще поди научи. Молли хотя бы не крадет. И потом, если Ник взяла неприветливую мисс Клок на работу, значит, она в ней что-то нашла. Возможно, к следующему лету он соберется с духом и все-таки уволит Молли.

Эй Джей выпроваживает последних посетителей (ему порядком надоели студенты-химики, которые с четырех часов торчали в журнальном отделе, но так ничего и не купили — и похоже, что один из них в придачу засорил в туалете слив), после чего берется подсчитывать выручку. Полагаете, это занятие нагоняет на него тоску? Вы совершенно правы. Наконец Эй Джей поднимается к себе домой, на чердак. Он засовывает в микроволновку пачку замороженного виндалу[6]. Дожидаясь, пока пройдут указанные на упаковке девять минут, Эй Джей думает о девушке из «Найтли». Она выглядела как путешественница во времени, явившаяся из Сиэтла 1990-х: резиновые сапоги с принтом из якорей, бабушкино платье в цветочек, бесформенный бежевый свитер и волосы по плечи, которые ей, наверное, парень на кухне подстригает. Или подруга? Нет, все-таки парень, решает Эй Джей. Ему вспоминаются фотографии Кортни Лав, когда та была женой Курта Кобейна. Большой красный рот говорит: «Меня никто не может обидеть», но светло-голубые глаза перечат: «Ты можешь и наверняка обидишь». И он, Эй Джей, довел этот божий одуванчик до слез. Молодец, нечего сказать!

На кухне все явственнее пахнет виндалу, но на таймере остается еще семь с половиной минут.

Нужно чем-то себя занять. Дать умеренную физическую нагрузку.

Он спускается в подвал разделывать канцелярским ножом картонные коробки из-под книг. Прорезал, расправил, сложил. Прорезал, расправил, сложил.

Эй Джею стыдно за то, как он обошелся с торговым агентом. Барышня не виновата, что никто не сказал ему о смерти Харви Родеса.

Прорезал, расправил, сложил.

Впрочем, кто-то наверняка говорил. Электронную почту Эй Джей читает по диагонали, а к телефону вообще не подходит. Может, его и на похороны звали? Неважно, он все равно бы не пошел. Они с Харви Родесом были едва знакомы. И точка.

Прорезал, расправил, сложил.

Все же… За последние шесть лет они много часов провели вместе. Ни о чем, кроме книг, они не говорили, но разве не книги самое сокровенное в жизни?

Прорезал, расправил, сложил.

И часто ли случается встретить человека, вкусы которого совпадают с твоими? Единственный серьезный спор разгорелся у них по поводу Дэвида Фостера Уоллеса. Случилось это вскоре после самоубийства писателя. Эй Джея выводил из себя благоговейный тон посмертных панегириков. Кроме одного приличного (при всей своей непритязательности и растянутости) романа и нескольких не особенно глубоких эссе, Уоллес ничего не написал.

— «Бесконечная шутка» — шедевр, — говорил Харви.

— «Бесконечная шутка» — испытание на выносливость. Если ты дочитал ее до конца, у тебя не остается другого выбора, кроме как сказать, что она тебе понравилась. Иначе ты встанешь перед фактом, что впустую потратил несколько недель жизни, — возражал Эй Джей. — Это красиво написанная пустышка, мой друг.

Харви при этих словах побагровел и перегнулся над столом.

— Вы говорите так обо всех писателях, которые родились в одно десятилетие с вами!

Прорезал, расправил, сложил.

К тому времени, как Эй Джей возвращается на чердак, виндалу остывает. Если заново разогреть его в этом пластике, можно заработать рак.

Эй Джей ставит пластиковую тарелку на стол. Сверху горячо. Внутри лед. Виндалу мишки-папы и мишки-малыша. Эй Джей швыряет тарелку об стену. Как мало он значил для Харви и как много Харви значил для него.

Почему плохо жить одному? Потому что беспорядок, который ты устраиваешь, кроме тебя убирать некому.

Нет. На самом деле проблема одиночки в том, что никому не интересно, почему ты расстроен. Никому нет дела, почему тридцатидевятилетний мужчина бросается упаковкой виндалу, точно несмышленый карапуз. Эй Джей наливает себе стакан мерло. Стелет на стол скатерть. Идет в гостиную. Щелкает замок витрины с климат-контролем, и Эй Джей вынимает из нее «Тамерлана». Вернувшись на кухню, он усаживает «Тамерлана» напротив себя, прислонив его к спинке стула, на котором сидела Ник.

— Твое здоровье, поганец, — говорит он тонкой книжице.

Эй Джей выпивает стакан и наливает еще один. Допив и этот, он дает себе обещание почитать книгу. Может, кого-нибудь из давних любимцев. «Старую школу» Тобиаса Вулфа, к примеру. Хотя лучше, конечно, попробовать что-то новое. О чем там распиналась чудачка из «Найтли»? «Увядший цвет»? Брр. Эй Джей не откажется от своих слов. Нет ничего хуже розовых соплей о вдовцах. Особенно если ты уже двадцать один месяц как овдовел. Ломан не виновата. Она новенькая и не могла знать о его скучной трагедии. Господи, как же ему не хватает Ник. Ее голоса, шеи и даже подмышек. Они были шершавыми, точно кошачий язык, и в конце дня пахли молоком, которое вот-вот прокиснет.