Человек-Миксер (СИ) - Райт Денис - Страница 46

— В поле несколько минут иногда длиннее всей жизни, Ковалёв, — услышал он это и повернул правую руку ладонью вверх. На коже возле запястья шрам шёл неровным кольцом, будто руку пытались оторвать, а потом передумали.

— Мясорубка показался, когда я уже был на пределе. Я всё время был наготове, из-за чего перегрел свой контур. Давление шло через кости. Каждое движение отзывалось так, будто суставы дробили в прямом эфире. Я думал, что если выиграю ещё двадцать секунд, группа выйдет.

— Выиграли?

— Само собой.

— А вы? — выдохнул я.

— А меня он разобрал, — чуть усмехнулся Громов.

Алексей, конечно, сказал это без драматизма, но под ложечкой всё равно подсосало.

— Не целиком, разумеется, — добавил он, — Иначе мы бы сейчас не разговаривали. Но достаточно. Он как будто бил без цели убить. Целился в суставы, связки, нервные узлы. В итоге моя же масса начала работать против меня. Я не смог одолеть его, потому что тело было уже на пределе

— Как вы поступили в итоге?

— Продержался достаточно, чтобы мои люди отступили и вызвали подкрепление.

Мне почему-то захотелось встать. Не знаю зачем. Может, потому что сидеть рядом с этим человеком после такого рассказа было немного странно. Но ноги быстро напомнили, что никакого вставания сегодня без письменного разрешения мышц не будет.

— Короче, медики вытащили меня через семь минут после потери связи, — сказал Громов, — Моё сердце останавливалось дважды. Один раз в цехе, второй уже в медблоке. Третий чуть не случился на операционном столе, но Серафима Андреевна потом сказала, что это не считается, потому что я «не успел умереть снова».

— Она и тогда была такой?..

— Ласковой? — уточнил Громов, уголки его губ слегка дёрнулись.

— Я хотел сказать «страшно ласковой», — перед глазами сразу же всплыл образ Серафимы. Она действительно была до жути доброй снаружи.

— Это одно и то же.

Я невольно усмехнулся. Очень тихо. Громов тоже позволил себе короткую улыбку, но она быстро исчезла.

— Собирали меня долго, по частям… Не фигурально. Кости, связки, внутренние повреждения. Меня даже пришлось сковать фиксаторами, иначе МКС добила бы то, что не добил тот маньяк. С тех пор я могу использовать функцию только ограниченно. Достаточно, чтобы учить таких, как вы, но недостаточно, чтобы снова вести группу в поле, — в его голосе не было ни толики жалости к себе, что делало весь рассказ тяжелее. Человек, который жалуется, хотя бы пытается вынести боль наружу. Громов держал её внутри так же, как держал стойку: ровно, экономно, без лишней суеты.

— Алексей Анатольевич, вы не жалеете об этом? Что подставились под удар, что…

— Нет, — он посмотрел на меня не сразу, а затем опустил взгляд на свои руки, — Жалею я о другом. О том, что раньше не обучил своих людей лучше. И о том, что мы слишком недооценили противника.

Мне снова вспомнился Ветров. Особенно его скорость. А также мой безрассудный рывок, в котором не было ни техники, ни плана, только паника и тупое желание не дать всем умереть. Да, мне тогда повезло. Громов сегодня сказал это несколько другими словами, но смысл был тот же: если бы Ветров был чуть быстрее, если бы я оступился… Здесь слишком много «если».

— Поэтому вы и начали с рукопашки, — сделал я вывод, — Чтобы я не ждал, пока мой венчик сам решит все проблемы.

— Сила МКС-сущности не решит все проблемы. Никогда, — покачал головой Громов.

Громов поднялся. Я заметил, что движения у него всё-таки не такие лёгкие. До этого он казался неуязвимым, но сейчас, после рассказа, в его походке начали читаться мелочи: чуть бережнее перенос веса, едва заметная хромота в правом колене, напряжение в пальцах, когда он взял бутылку.

— Завтра в то же время, — он посмотрел на меня сверху вниз.

— Алексей Леонидович, я не уверен, что завтра смогу отличить правую ногу от левой, — застонал я.

— Значит, начнём именно с этого.

— Это звучит как угроза, замаскированная под план занятия, — я осторожно поднял галстук двумя пальцами, — В спортивной форме, да?

— В спортивной форме, — кивнул он, уже направляясь к выходу, но остановился у двери и обернулся, — Ковалёв…

— Да?

— Сегодня вы сделали первый нормальный шаг.

— Это ещё одна похвала? — я устало приподнял бровь, — Мне надо где-то расписаться за это?

— Отдыхайте. Завтра будет хуже, — чуть усмехнулся Громов и скрылся за дверью, оставив меня на лавке — мокрого, избитого, голодного и неожиданно довольного.

Я посидел ещё немного, слушая, как где-то в зале стучит груша, гудят лампы под потолком и как собственное сердце постепенно перестаёт пытаться покинуть тело через горло.

— Блендо, — позвал я, — Запомни: завтра спортивная форма.

— Запомнил.

Я упёрся ладонями в лавку, медленно поднялся и почти что не застонал. Для первого нормального шага — сойдёт. Пришло время обеда.

До столовой я добирался как человек, который в теории ещё числится живым, но на практике уже больше напоминает замученный служебный автомобиль. Ноги работали, но делали это не без вредности. Руки дрожали. Рубашка, несмотря на попытки привести её в божеский вид, всё равно выглядела так, словно я в ней не тренировался, а пережил целую историю: брак по залёту, ипотеку, развод и корпоративный тренинг… Ну, зато внутри проснулся голод…

«Если сейчас передо мной поставить табуретку, я сначала уточню, прилагается ли к ней гарнир» — промелькнула в голове мысль.

После Домового Плаза я уже примерно понимал, что активность МКС жрёт ресурсы, как бесплатный Wi-Fi батарейку. Но рукопашка, как выяснилось, тоже открыла во мне новые горизонты пищевого разврата. Столовая ГОСТа находилась на минус втором уровне, за серыми дверями с табличкой «ПИЩЕВОЙ БЛОК №2». Почему именно номер два, я уточнять не стал. В этой организации любой номер мог означать либо обычную нумерацию помещений, либо целую трагедию, о которой лучше не спрашивать. За дверями пахло так, что я почти простил ГОСТу всё. Веяло горячим хлебом, тушёной капустой, мясной подливкой, варёной картошкой, сладким чаем, укропом и тем самым густым столовским борщом… Помещение оказалось неожиданно большим: длинные ряды столов, пластиковые подносы, металлические стойки раздачи, квадратные салфетницы, графины с компотом… Не столовая будущего и не секретная кухня сверхорганизации. Это была обычная в привычном понимании столовка. Настоящая, почти советская, как из рассказов отца. С тяжёлыми запахами, строгими тётками за раздачей, огромными кастрюлями и алюминиевыми половниками.

Я взял поднос. Раздача начиналась с супов. В огромных металлических чанах стояли борщ, щи и рассольник. Борщ был густой, с капустой, картошкой и мясом, которое не стеснялось своего присутствия. На поверхности плавал масляный блеск, а рядом стояла миска со сметаной такой плотности, что ложка в ней, кажется, могла бы получить постоянную регистрацию.

— Что будете? — спросила женщина за раздачей.

Она была невысокая, широкоплечая, в белом колпаке и с уставшим лицом человека, который за день видел более дюжины голодных оперативников и возможно, проверку Роспотребнадзора. То есть ничего уже не боялся.

— Борщ, — сказал я без колебаний.

— Со сметаной?

Я посмотрел на неё так, будто она предложила мне выбрать что-то одно между жизнью и бессмысленной гибелью.

— Конечно…

Она одобрительно хмыкнула и налила мне тарелку, в которой ложка могла стоять без поддержки. Сверху плюхнула сметану, добавила укроп и тяжело поставила на поднос.

Дальше шли вторые блюда. ГОСТ может быть был страшной организацией, но кормит он как учреждение, которое прекрасно понимает: люди после контакта с бытовыми демонами не выживут на салатиках. Котлеты лежали в глубоком противне, залитые подливкой. Настоящие столовские котлеты: некрасивые, даже кривые, не из фермерского мяса с богатой историей происхождения каждой коровы, а плотные такие, горячие, с хрустящей корочкой и запахом, от которого внутренний ребёнок сразу вспоминал школьную столовку. Рядом стояли тефтели в томатном соусе, гуляш с мягкими кусками мяса, печень с луком, рыба под маринадом и запеканка. Гарниры тоже были как с выставки «Счастье простого русского человека»: картофельное пюре, жёлтое, гладкое, с масляной лужицей в центре; гречка рассыпчатая, тёмная, явно готовая впитать любую подливку; макароны-рожки, блестящие от масла; рис с овощами; тушёная капуста, которая пахла так, будто могла одолеть всю твою грусть одним своим существованием.