Круг избранных - Ронина Елена - Страница 5

«Олигарх Иван Торновский покупает усадьбу в районе Замосковоречья. На сегодняшний момент усадьба – это множество коммунальных квартир». – Конрад улыбнулся одними глазами и покачал головой. Не все в Германии знают, что такое коммунальные квартиры. Да и зачем немцам эти знания? Но вот УСАДЬБА и ЗАМОСКВОРЕЧЬЕ безусловно привлекли его внимание. Пожилой мужчина внимательно продолжил чтение. – «Расселение квартир идет медленно, жильцы не сразу соглашаются переехать в квартиры, которые им предоставил бизнесмен». – «Несчастные люди», – опять же прокомментировал про себя Конрад. Им выделяют отдельные квартиры, а они недовольны. Олигарх сам занимается расселением. А почему не специальная компания? – «Практически накануне сделки пожилая женщина, проживающая в одной из комнат, наотрез отказалась освобождать квартиру». Далее упоминалось имя вредной старушки Евгении Грохольской. О Готт… Евгения. Конраду показалось, что он перестал дышать. И дальше: «Когда-то эта усадьба принадлежала ее семье. Госпожа Грохольская заявила, что, если ее выселят, она будет жить на улице. Пожилая женщина верила, что ее задача быть при доме. Дом стоит благодаря ее молитвам, и, если она уйдет, он останется без опоры». На автопилоте, уже практически не понимая, о чем идет речь, Конрад дочитал статью. «Беспрецедентный случай. Олигарх соглашается оставить квартиру пожилой женщине, более того, делает ей практически европейские апартаменты с отдельным входом и обещает пожизненное содержание».

Сердце бешено колотилось, Конрад непослушными пальцами пытался расстегнуть ворот рубашки.

– Господин Фольксбюне, у вас все в порядке? – Бригит легонько потянула его за рукав.

– Да, да, ох, нет. Какое, к черту, в порядке? Призраки, Бригит, призраки прошлого.

– Бывает. Не гоните их. Раз посетили, радуйтесь, пусть побудут с вами.

– Думаешь?

– Уверена.

Конрад постарался восстановить дыхание и, как ему казалось, мило попрощался с Бригит:

– Бригит, я возьму газету домой?

– Как хотите, – развела руками удивленная барменша.

Уже на улице Конрад понял, что не заплатил по счету, но возвращаться не стал. Сегодня не до того. Бригит поймет. Он ее отблагодарит. Конрад практически бежал по улицам родного городка, ему нужно было как можно скорее очутиться в своей квартире, закрыться на все замки и еще раз прочитать статью. Нет, этого не может быть. Вот он прочитает и поймет, что все это его старческие фантазии, сравнимые с рассматриванием женщин в термах. Конечно, не может. Если все это правда, то вся его прошедшая жизнь теряла смысл.

Главное – это успокоиться. Конраду удалось взять себя в руки. Он поднялся на третий этаж, перевел дыхание у входной двери. Нажал на кнопку освещения в подъезде и немного огляделся. Ну вот, соседка из квартиры слева уже повесила на дверь рождественский венок. С какой стати? Хотя она его ровесница. Наверное, увидела гирлянды на улицах города, восприняла это как руководство к действию. В другой раз он бы обязательно зашел к ней ближе к вечеру, и они бы вместе посмеялись над возрастом и забывчивостью. Знают друг друга сто лет. Сосед справа опять не убрал велосипед. Не положено. Это общая территория. Но, скорее всего, он недавно вернулся с прогулки и вечером занесет велосипед на свой вместительный балкон. Германия. Порядок в доме соблюдался неукоснительно.

Конрад успокоился мыслями «ни о чем» и открыл дверь в квартиру. Обычное жилище немецкого холостяка в стиле рустикаль. Вся мебель из дуба, обязательные гардины на окнах, картины жизни пастухов и пастушек на стенах. За уют в доме отвечала его дочь Штеффи. Рано ушедшая жена Александра ни вкусом, ни желанием сделать дом особенно красивым не отличалась.

Конрад тяжело вздохнул, вспомнив о жене. В прихожей он снял теплую куртку и шляпу с полями, надел войлочные тапочки и прошел в гостиную. В этой квартире он жил почти полвека, и тут практически ничего не изменилось. Добавилось современной техники, плита и духовка (естественно, фирмы Гаггенау), в этом году Штеффи настояла на новом холодильнике «Бош». Телевизор тоже во всю стену. Подарок дочери на прошлый Новый год. Он сначала отнекивался, но быстро привык к возможности холодильника предоставлять ему лед для воды и к удобному поиску программ на телевизоре. Не так много он его смотрит. Новости, исторические программы и пара новых телешоу. Все же большой экран для пожилого человека – это благо.

Конрад оттягивал момент чтения газеты. Наконец он собрался с духом и прочитал статью еще раз. А потом еще раз.

На какое-то время все мысли вылетели из головы. Как будто он оказался вне пространства. А может, он умер?

Конрад отбросил газету, тяжело встал со своего диванчика и подошел к окну. Ему всегда лучше думалось стоя. Он смотрел в окно и пытался собраться с мыслями. Что он сейчас прочитал, и какое все это к нему имеет отношение? Усадьба в Москве. И что? Замоскворечье – район, состоящий практически из одних усадеб. С какой стати речь шла именно о той самой усадьбе?

Евгения. В то время имя Женя было довольно распространенным.

Женя погибла. Да, он не хоронил ее, но он знал об этом совершено точно. И те минимальные возможности, по которым она могла бы остаться в живых, он перепроверил миллиард раз. Иначе бы не смог ни спать, ни жить спокойно.

Сначала Конрад хотел навести справки, а потом понял, что тянуть больше нельзя. Он прекрасно знал бюрократическую систему Германии.

Лучше он поедет в Россию и разберется на месте. У него просто нет времени ждать. И опять мысли закрутились в голове. Как будто это было вчера. Но о чем-то Конрад знать не мог.

Ярославль. 1918

Рожать Женю родители отправили в Ярославскую область. Она долго не могла признаться матери, когда поняла, что к чему. Испугалась ужасно и не понимала, что делать, с кем поделиться? Отцу о таком не скажешь, хотя именно он был другом по жизни. Алеша, любимый братец, слишком мал для таких новостей; старшая сестра упивалась воздухом революции, ей было не до проблем сестры.

Мать только охнула:

– Нашла время…

Не было ни особенного удивления, ни осуждения. В этом вздохе была только одна мысль. Значит, еще и это. Куда уж больше.

Татьяна Александровна, и так не отличающаяся здоровьем, бродила по дому как тень. Вдобавок вернулся кашель, а это всегда было предвестником начинающегося воспаления легких. В таких случаях папа тут же изолировал маму от внешнего мира, она целыми днями не выходила из своей спальни, никого не пускали и с улицы, чтобы не простудить ее. Как правило, ждали седьмого дня, тогда наступал кризис, и маменька, спаси господи, шла на поправку. Доктор приезжал по нескольку раз на день. После кризиса все мгновенно начинали друг другу улыбаться, папа то и дело промакивал навернувшиеся на глаза слезы.

Пришла совсем другая жизнь. Тот же дом, тот же город, те же люди, но все поменялось. Внутри каждого поселился страх, который сковал людей изнутри. Страх будто лишил их эмоций. Вот только что Женя рассказала о чем-то из ряда вон выходящем, и практически никакой реакции. Она бы поняла все: разочарование, раздражение, горечь, но безразличие ударило больнее всего.

– Мама, вам нездоровится? Вы в последнее время бледны.

– Нет, нет, все в порядке, милая. Я не заболею, сейчас совсем не время. Ты же понимаешь.

Женя ничего не понимала. Такое впечатление, что она разбила кувшин с молоком. Что же ей делать? О чем думать и к чему готовиться?

Маман на время и вовсе забыла о дочери. Или не поняла? Большевики крушили все подряд, не жалели ни молодых, ни старых. Обстановка в Москве была ужасающей. Да, действительно, нашла время. Женя готовилась к вопросам об отце ребенка, но даже этим мама не поинтересовалась. Скорее всего, на этот счет у нее просто не было сомнений. Понятно, что им мог быть только старший сын Емельянова Никита, который гостил в усадьбе полгода назад. Известие о его гибели пришло через месяц после его отъезда. Его, кадрового офицера, большевики расстреляли в первые же дни революции, даже разбираться не стали.