СМЕРШ - 1943. Книга пятая (СИ) - Барчук Павел - Страница 1

СМЕРШ — 1943. Книга пятая.

Глава 1

Обратный путь до машины, которую мы оставили у реки, рядом с местом убийства, показался мне бесконечным. К тому же теперь у нас на руках был избитый и частично переломанный майор Савельев. У него наверняка имелось множество травм, которые сложно опознать обычным взглядом. А докторов среди нас, как не крути, не значится.

Первую помощь оказать — это пожалуйста. Определить степень опасности какого-нибудь внутреннего кровотечения или серьезного перелома — точно вряд ли. Тем более, судя по внешнему виду майора, Воронов постарался от души. Как минимум, пара ребер у Савельева точно треснули под сапогами или кулаками этой сволочи. Да и позвоночник мог пострадать. Одно неверное движение, и мы притащим генералу Белову свежий труп. А у нас этих трупов и так — воз с маленькой тележкой.

Пришлось импровизировать.

Карась взялся за дело с энтузиазмом, хотя повозиться ему пришлось изрядно. С матом и тихой бранью он принялся срезать своей финкой крепкие прямые жерди молодого орешника. Гнул стволы к земле до хруста, ловил момент максимального напряжения волокон, а затем с натягом перепиливал их. На эти палки мы собирались присобачить плащ-палатку, которая обнаружилась тут же, в бараке. Зафиксировать ее ремнями, а на доморощенные носилки аккуратно уложить майора.

Пока Мишка пыхтел над орешником, Котов подозвал Сидорчука, и мы втроем еще раз, максимально быстро, предельно внимательно, осмотрели всю территорию лесосеки. Результаты были скудными, но красноречивыми. В дальнем углу второго барака нашли остатки нехитрой трапезы. Кусок заветренного хлеба и пустую банку из-под тушенки. Но главное ждало нас за дверью, в куче старого тряпья. Основное доказательство живучести шизика.

Сидорчук вытянул на свет грязную, рваную форму. Гимнастерка и галифе были в пятнах речного ила, местами распороты о камни или коряги. Та самая, в которой Воронов прыгал в черную пасть Гнилого колена. Тут уж вообще никаких сомнений не осталось.

Я посмотрел на Котова в ожидании какой-то реакции. Ничего не дождался.

Капитан вообще после моего уверенного заявления, что Пророк жив, вел себя, мягко говоря, настораживающе. Он как-то нехорошо замолчал. Тяжело, мрачно. В голове Андрея Петровича шли активные мыслительные процессы и есть ощущение, итог этих процессов может не сильно меня порадовать. Именно меня.

Конкретно в данное мгновение Котов просто стоял, смотрел на драное тряпье, и в его глазах читалась такая гамма эмоций, что даже Сидорчук тихонько отошел в сторону. Только с улицы доносился треск веток и матерная брань Карася, который упорно продолжал гондобить носилки.

— Андрей Петрович, — осторожно начал я, — Вы же понимаете, он не просто так это оставил…

Вообще, хотелось бы, конечно, сказать совсем другое. Например, вернуться к разговору о цифрах на столе. Капитан не дурак, он сразу понял — послание предназначалось конкретно мне. Но какого-то черта молчал. Молчал и не задавал вопросов. А должен, черт подери!

Котов резко, почти грубо осек меня, даже не повернув головы:

— Молчать, лейтенант. До машины доберемся — там и поговорим.

Я тактично заткнулся. Молчать, так молчать. Ок. Главное, чтобы возле машины Андрею Петровичу не пришло в голову разговаривать со мной в более жесткой форме. Например, выпустить парочку пуль в какую-нибудь часть моего тела. Потому как, судя по напряженному лицу и выступившим скулам, он сейчас прямо сильно на взводе.

Когда носилки были готовы, тащить Савельева вызвались Карась и Сидорчук. Учитывая состояние моего плеча, которое дергало нудной, выматывающей болью, я подобные напряги точно не потяну. В итоге все может закончиться тем, что меня положат рядышком с майором.

Котов шел впереди, прокладывал путь и ежеминутно прислушиваясь к лесу. Андрей Петрович понимал, что Пророк уже далеко, но все равно опасался засады.

Несмотря на Мишкины потуги сделать транспортировку Савельева более-менее приличной, обратный путь один черт превратился в суровое испытание. Мокрые корни цеплялись за сапоги, ноги разъезжались в липкой грязи. К тому же идти нам приходилось не по ровной местности, а через лес, густой и чертовски для подобных путешествий не приспособленный.

Где-то на середине пути офицер Генштаба вдруг пришел в себя. Вернее, не совсем так. Он впал в какое-то пограничное состояние между бредом и явью. Его голова, покрытая запекшейся коркой крови, слабо моталась на брезенте носилок, глаза открылись, но при этом в них не наблюдалось адекватного понимания ситуации. Савельев видел что-то свое, понятное только ему.

— Я не сказал… Не сказал им… Слышите?..

Карась и Сидорчук синхронно сбавили шаг, стараясь не трясти раненого.

— Ничего не сказал… Я не предатель… Товарищ генерал, я не предатель… — продолжал бредить майор, задыхаясь на каждом слове. Взгляд его стеклянных глаз, мутных от боли и шока, метался по верхушкам черных деревьев, ни на чем не фокусируясь. Он застрял где-то там, в своем персональном кошмаре.

И в общем-то, ситуация была вполне понятная. Парень так-то пережил не самые лучшие моменты. Однако меня резко царапнул один факт. Прямо даже резанул сначала по уху, а потом по сознанию.

Им? Не сказал им?

Савельев использовал множественное число. Даже в бреду, в состоянии беспамятства, он должен помнить только того, кто причинил ему боль. И это — Воронов. А тут совсем другой коленкор вырисовывается. Получается, с большой долей вероятности, всю операцию с «эмкой» и захватом офицера Генштаба реально провернул один человек. Но допрашивали майора двое! Как минимум.

Карась тяжело выдохнул.

— Лежи спокойно, — негромко, на удивление мягко и по-доброму произнес Мишка — Свои мы. СМЕРШ. Вытащили тебя. Никто не предатель, ты герой, всё нормально. Молчал как партизан, мы знаем. Лежи, сил набирайся. Терпи, братишка. Доставим тебя в Свободу, а там доктора помогут. Знаешь, какие у нас врачи⁈ Ух!

Савельев судорожно сглотнул, что-то неразборчиво булькнул горлом и снова провалился в спасительное забытье, уронив подбородок на грудь.

А меня от Мишкиных слов аж передернуло. Карась искренне верит в то, что говорит. В несгибаемую стойкость советского офицера. А я вот думаю совсем иначе.

Уверен, Савельев рассказал всё. До последней буквы и цифры. Крестовский не оставил бы его в живых и не написал бы на пыльном столе свое издевательское «ШАХ», если бы не получил нужные алгоритмы. Пророк выпотрошил его досуха, сломал психологически и физически. Понимает ли это Савельев? Скорее да, чем нет. Но признаться в том, что слил важную секретную информацию — проще сразу пустить пулю в висок. Так оно быстрее и надежнее будет.

И все-таки… Кому «им»? Неужели помощник шизика засветился на лесосеке? А то, что в штабе по-прежнему кто-то оказывает Крестовскому определенные услуги, сомневаться не приходится. Это я уже давно понимаю. Просто не могу пока уловить, откуда дует ветер. Потому как услуги очень осторожные, почти незаметные. Больше про слив определенных сведений. Но очень важных.

По факту — Карась и Котов последние сутки находились все время рядом со мной. Они точно не могли присутствовать при допросе Савельева. Сидорчук тоже вроде отпадает. Назаров, Борисов — оставались в штабе. Сука, сука, сука! Башка закипает от всего этого дерьма. Хуже нет, чем понимать, что предатель где-то рядом, стоит и дышит в спину. Работает на сраного шизика.

Туман сгустился окончательно. Мы плутали, казалось, целую вечность, пока наконец впереди не появились темные очертания оврага и «полуторка», сиротливо дожидавшаяся нашего возвращения. Бойцы комендантского взвода уже отчалили в Свободу вместе с «эмкой» и трупами. Рядом с машиной ошивался только один сержант, которому было велено следить за автомобилем, пока не появится группа Котова.

Он, судя по всему, за этот час с небольшим успел мысленно накрутить себя до состояния психоза. Все-таки место и атмосфера весьма пугающие. Особенно для молодого, зеленого бойца.