Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ) - Градов Константин - Страница 44

— Тут ещё, ваше высокоблагородие. Вот это поле — годных по типам. Его половина узлов не заполнит. Может, на промежуточном листе оставить только места и пломбу?

Передо мной сидел Хлопов — только двадцати трёх лет и без часов.

— На промежуточном листе — можно и нужно. Годность заполняют заводской приёмщик и конечный получатель. Узел пишет «не вскрывалось» не сорок раз, а один раз в заголовке своего раздела.

— А отчего на промежуточном можно убрать, а у приёмщика нельзя? И там ведь пустое выходит.

И вот тут я понял: в пояснениях было написано, что делать, но не откуда это взялось.

— Оно пустое, — повторил я. — Скажите мне, Гриневич: пустое — это какое?

Он не понял вопроса, и я увидел, что не понял.

— Пустое — это когда писать нечего, — сказал он.

— Не всегда. На промежуточном узле писать нечего: пломбу там не вскрывают. А у приёмщика груз есть, только его не считали. И покуда поле стои́т, они хоть врут; а как уберёте — они и врать перестанут, потому что вопроса не будет.

Гриневич записал это и поднял голову, и по лицу его было видно, что он записал слова, а не вещь.

Тогда я сел и стал рассказывать.

Я рассказывал ему часа четыре, про то, как в октябре искали партию, которая по бумаге прошла, а к пушкам не легла, и чем это кончилось двадцать девятого ноября на стыке между третьей и четвёртой ротами.

Гриневич слушал и перестал делать пометки.

Под конец он спросил одно:

— А если местный станет переделывать?

— Пускай переделывает. Требуйте одного: чтоб конец цепи оставался виден. Всё прочее — его дело, он там живёт, а вы приезжий.

Он записал и это — единственное, что записал за четыре часа.

Потом собрал свои листы и спросил, можно ли ему списать перечень вопросов, который я задавал Ремезу, — тот, с которого всё началось.

Перечня у меня не было. Я его тогда не писал: я просто спрашивал, что придёт в голову, и половину вопросов придумал, уже стоя в парке, глядя на ящики. Я так ему и сказал.

Гриневич подумал и записал в тетрадь: «Перечня нет. Спрашивать, глядя на груз».

Печатный образец с дополнениями Хлопова мне показали в управлении через день — уже набранный, уже с номером издания.

Я держал этот лист и разбирал его, как чужой. Заголовок — управления. Пункты — мои, слово в слово, только переставлены и пронумерованы иначе, чем я писал. Четыре поля Хлопова — внизу, отдельным подразделом, «для узловых станций».

Ни одной фамилии на всю бумагу. Ни моей, ни чьей.

Провожая меня тогда до подводы, Хлопов сказал напоследок:

— Вы бумагу-то свою забирайте.

— Она ваша.

— Она общая. Тем и хороша. — Хлопов в первый раз при мне не полез за часами.

К батальону я в тот раз не поехал, а надо было.

Ольшанский слал мне за январь три донесения, и все три были составлены безупречно, и из всех трёх я узнал ровно то, что в них было написано. Что рубеж держат. Что убыль за месяц — четверо, из них трое обмороженных. Что сапёры кончили ходы сообщения на левом краю.

Свешников прислал отдельно, не по форме, четыре строки: что вторая рота стои́т, что Тимофей справляется, что Ерошка при кухне и кашляет по-прежнему, и что в роте пошёл слух, будто командира забирают в тыл насовсем.

Про слух он написал последней строкой и без вопроса, как пишут о погоде.

Я эту бумажку прочёл и убрал, и она у меня лежала все те дни, что я провёл в управлении.

В управлении меня продержали ещё четыре дня — всё в переписывании. Комиссия правила мой образец в четвёртый раз, и правила по мелочи: где-то слово, где-то порядок пунктов, где-то ссылку на приказ. На третий день я уже не следил за пунктами — только проверял, цела ли последняя графа. Всё прочее перестало меня занимать.

Тураева я встретил там во дворе — он приехал по своей части, с ведомостью брака за январь, и вид у него был усталый и злой — той злостью человека, у которого прибавилось работы и который этому рад.

— Спрашивают, — бросил он вместо приветствия. — Я вам говорил.

— Много?

— Четвёртая партия за месяц. — Он потёр глаз. — И, знаете, что я вам скажу: половину заворачиваю не потому, что стали хуже делать. Стали хуже делать и прежде. А нынче меня спрашивают, и я отвечаю, и оттого видно.

Он развернул свою ведомость брака и показал мне январскую страницу.

Я читал её и видел то, чего не было в октябре. Прежде у него в графе «основание» стояло одно слово: «браковано». Теперь стояло: браковано, кем предъявлено, по чьему наряду, и куда отправлено забракованное. Последний столбец был новый и почти весь пустой.

— Это что?

— Это куда я отправляю то, что завернул, — сказал Тураев. — Прежде я заворачивал, и оно оставалось на заводе, в углу, и через месяц вылезало в другой партии. Я про это в октябре знал и молчал: не моя часть, я приёмщик. — Он повёл ногтем по пустому столбцу. — А нынче я это пишу. И покуда пишу, оно не вылезает.

— А пусто отчего?

— Обратной расписки ещё нет, — сказал Тураев. — Ваша графа, капитан, только у вас работает; у меня — пока нет.

Он свернул ведомость.

— Но она есть. Прежде и графы не было.

Бунакова я видел один раз, коротко, в коридоре — он шёл с бумагами и на ходу сказал две вещи.

Первая была про Хлопова: «Открытая графа с числом дней — это хорошо. Чьё?»

— Заведующего движением с узла такого-то.

— Впишите его фамилию в наставление. — Бунаков не остановился. — Отдельной строкой, при пункте.

А вторая вещь была та, ради которой меня, как выяснилось, и держали.

Мне предложили остаться.

Говорил со мною Нелидов, и говорил он у того же окна в коридоре, где в декабре предупреждал про гладкий выход. Он придержал бумагу большим пальцем, и на углу остался серый след.

— После январского отчёта по первому направлению Бунаков провёл приказ о расширении опыта: с февраля — три армии, каждая по одной выбранной цепи. Комиссия постоянная. Вас берут членом: производство по времени, квартира в городе, право ездить по узлам и требовать.

— А вы бы что взяли?

— Я бы взял, — отозвался Нелидов без паузы. — Мне сорок два года, и я четвёртый год пишу бумаги, из которых половина ложится под сукно. Я бы взял и не оглядывался. — Он поглядел в окно. — Только я не вы, а вы не я, и потому решать вам.

— Одно скажу сразу, — сказал я. — Ежели брать, то с условием.

— Говорите.

— Кто бы этим ни ведал, он обязан раз в месяц иметь на руках подтверждения от конечных получателей. Не сводку по узлам, а расписки батарей: сколько принято годного и какого типа. Без этого комиссия через полгода станет считать вагоны, как считала места, и всё вернётся, только с новой бумагой и с моим пунктом четвёртым.

Нелидов подумал.

— Это вы им и скажете, — сказал он. — Не мне. И скажете так, как сейчас: коротко и не про себя.

Я просидел над этим вечер и считал не то, что положено считать в таких случаях.

Я считал звенья: сколько их на трёх армиях, сколько на них Хлоповых, и что будет с формой, если её станут раздавать без человека, который умеет объяснить, зачем последняя графа.

Выходило, что при комиссии я нужнее. Выходило это ясно, по счёту.

А наутро пришла бумага из штаба фронта, и считать стало нечего.

Пришла она прямо в батальон, минуя управление и мою часть, оттуда мне вслед, и на конверте стояло «весьма нужное», отчего я вскрыл её на ходу, в коридоре, и стоя же прочёл.

Бумага была короткая и не про снабжение.

От меня требовали подробный разбор боя двадцать девятого ноября: как батальон удержался после газовой атаки при трёх выстрелах на четыре орудия. Не донесение — донесение у них было. Разбор: расстановка, что делалось до, что во время, чем закрывали то, что нечем было закрыть, и почему стык не подался.

К бумаге был приложен перечень вопросов на полторы страницы, и вопросы были такие, какие задаёт человек, которому это надо не для отчёта. Про вешки. Про то, отчего пулемёты не били по залёгшей цепи. Про низину и про то, чем её крыли, когда не было чем.