Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ) - Градов Константин - Страница 41

Свиридов на третьем звене не выдержал.

— Капитан, мы сами на трёх звеньях потеряли шесть часов. Вагон пока шёл по расписанию, но на каждом узле так сопровождать нельзя.

— Знаю.

— Мне-то не всё ли равно, сколько там фамилий, ежели он придёт на неделю позже.

— Потому сопровождение и пробное. Бумага не должна давать ему неделю опоздания. Если графа требует задержать поезд, порядок составлен неверно: подпись догоняет груз служебной почтой, а конечное подтверждение — телеграфом.

Свиридов поглядел на меня искоса и промолчал, и я понял, что не убедил.

Я и сам себя не вполне убедил.

Меня в эти дни держали при батальоне четыре роты, зимний рубеж и полторы сотни дел, которых никто за меня не делал. Ольшанский стоял за старшего и справлялся, но справлялся как Ольшанский: по уставу, кругом верно и без единой поправки на то, чего в уставе нет. Всякий день, что я сидел на разъездах и уговаривал конторщиков назваться, был днём, в который батальон обходился без меня.

Я это записывал тоже — в свою книжку, для себя. Выходило одиннадцать суток за декабрь и январь.

Одиннадцать суток моего батальона за шестьсот выстрелов. Считать это было не с чем: у людей и у выстрелов разные меры, и складывать их нельзя. Но записать я записал.

На пятом звене графа впервые сработала при мне.

Это была маленькая станция без имени в моей памяти, и там вагон переставляли с ветки на ветку. Приёмщик пересчитал места, написал «тридцать одно» и подал ведомость Свиридову на сверку — по новому порядку сверяет тот, кто везёт.

Свиридов прочёл и не отдал.

— В прошлой строке тридцать.

Стали смотреть. В прошлой строке, на четвёртом звене, стояло тридцать мест, и подпись, и час. Тут стояло тридцать одно.

Прежде на этом месте не случилось бы ничего: числа сверять было не с чем — предыдущая строка в старой бумаге не хранилась, она уходила со звеном. Спорить пришлось бы через месяц, письмами, и всякий стоял бы на своём, и правых вышло бы двое.

Тут же разница лежала на одном листе, в двух строках подряд.

Разобрались за сорок минут. Тридцать первым местом оказался ящик с трубками от другого наряда, прицепленный по недосмотру ещё на четвёртом звене, — его туда поставили, чтоб не мёрз на платформе, и забыли снять. Приёмщик его вынул, вписал отдельной строкой, кому он принадлежит, и отправил своим порядком.

Сорок минут.

На узле нас остановили.

Дежурным по станции стоял капитан из ополченцев, немолодой, с шеей, натёртой воротником. Он поглядел мою бумагу, поглядел на меня и сказал прямо:

— У меня к вам просьба, и я её обязан обратить в приказ, ежели вы упрётесь, а мне бы этого не хотелось.

— Говорите.

— С третьего пути идёт санитарный. Он стои́т с ночи: впереди пробка. Пробку я разберу к вечеру, и пропущу либо его, либо вас. Двоим не выйдет.

— Сколько в санитарном?

— Триста сорок. Из них с полсотни тяжёлых. Обмороженные есть.

Я стоял и молчал, и молчал я долго.

Теперь я стоял на его месте. Я знал про свою сторону то, чего дежурный не знал: мой вагон ждали четвёртый месяц, и двадцать восемь человек уже за него заплатили.

И это ничего не меняло.

Триста сорок раненых. И шестьсот выстрелов, которые нужны не нынче вечером, а вообще.

— Пропускайте санитарный.

Дежурный кивнул было, но остановился.

— Вы не спешите, капитан. Я вас не неволю. У вас бумага с управлением, вы вправе требовать.

— Пропускайте санитарный, — повторил я.

Свиридов дождался, покуда тот отойдёт.

— Вы соображаете, что вы сделали?

— Соображаю.

— Вы сейчас сделали ровно то, за что мы с вами всю осень воевали.

— Нет. Я сделал то же, а не ровно то же.

Он ждал, и я договорил — прежде всего себе.

— Тот дежурный отставил мой вагон и не записал куда и почему, и оттого я два месяца искал его вслепую. А я нынче отставил свой и записал: отставлен на сутки, распоряжением такого-то, в пользу санитарного номер такого-то. Всякий, кто станет спрашивать, увидит и сутки, и мою фамилию. Раненых я вперёд пропустил и в этом не раскаиваюсь. А сутки за мной, и они записаны.

Свиридов долго молчал.

— Мудрёно, — выговорил он наконец.

— Просто. Я не обещал, что снаряд станет приходить первым. Я обещал, что будет видно, где он.

Санитарный ушёл в шестом часу, уже в темноте, и я стоял у полотна и глядел, как он идёт: тёплые окна, вагоны в изморози, и в одном окне кто-то отёр стекло ладонью и посмотрел на нас.

Покуда санитарный шёл, я своею рукой вписал в ведомость: отставлен на сутки распоряжением капитана Северцева в пользу санитарного поезда номер такой-то.

Наш вагон пошёл в ночь.

Пришли мы третьего января, к полудню.

Разгрузку я велел делать не как всегда — не сваливать в погреб под навесом, а выставить ящики в ряд на снегу и вскрывать при мне, при Свиридове и при батарейном фейерверкере, который вёл книгу.

Ящиков было тридцать.

Носили их мои. Свешников прислал ближайшую, вторую роту, и вышло так, что ящики от подвод к батарее таскали те, кто остался от гужевской артели.

Их было немного. Тимофей — теперь ефрейтор, за старшего; при нём десятка полтора, из них половина вернулась в строй уже в декабре и про двадцать девятое знала с чужих слов.

Работали молча и справно, вчетвером на ящик, на лямках, и я стоял в стороне и не мешал.

На третьем или четвёртом ящике Тимофей остановился, опустил свою лямку в снег и поглядел на маркировку сбоку — на цифры, которые я знал наизусть и которые для него ничего не значили.

— Это те самые, ваше высокоблагородие?

— Нет. Те самые не пришли вовсе. Это другие.

Тимофей подумал.

— А эти-то… вовремя?

Я мог ответить по-разному, и всякий ответ был бы правдой. Я выбрал тот, который был правдой для него.

— Нет. Эти на полтора месяца позже, чем надо было.

Тимофей ничего на это не ответил, поднял лямку и понёс дальше, и я не понял, что он подумал, и не спросил.

Ящик они донесли, поставили в ряд, и он вернулся за следующим, и так до тридцатого.

Свиридов работал не как Тураев: у него не было ни лекала, ни приёмочной выучки. Он вскрыл все ящики, пересчитал выстрелы по типам и осмотрел трубки, пояски и тару на явные повреждения; фейерверкер записывал только то, что они действительно могли увидеть.

Шрапнелей триста.

Фугасных гранат триста.

Он дошёл до конца ряда, вернулся к началу и пересчитал всё ещё раз. Я его не торопил. У крайнего ящика он присел на корточки, вынул гранату и подержал её на весу — просто подержал, ничего с нею не делая.

— Триста.

— Триста, — подтвердил фейерверкер.

Свиридов поставил её обратно в гнездо, и я услышал, как она стукнула о дерево, и по этому звуку понял, что руки у него дрожат.

Он поднялся и обтёр ладони о шинель.

— Давайте вашу бумагу.

Я подал ведомость.

Последняя графа была пустая с ноября. Через ведомость эту прошли завод, приёмка, Дубровка, пять звеньев дороги и узел, и всякое расписалось в своей строке, а последняя стояла порожней, потому что до неё дело не доходило никогда.

Свиридов взял перо и не сразу его приложил.

— Тут что писать? — спросил он, и я услышал в его голосе то же, что слышал у Кулагина на первом звене: не упрямство, а незнание, как пишут то, чего никогда не писали.

— Что видите. Мест сколько, вскрыто сколько, выстрелов по типам сколько. Отдельно — явные повреждения. И прямо напишите, какой проверки не делали.

Он проставил число мест: тридцать. Вскрыто: тридцать. Пересчитано: шрапнелей триста, гранат фугасных триста. В строке состояния написал: «При наружном осмотре явных повреждений не обнаружено; техническая приёмка не производилась».

Потом поставил число, час и подпись: командир второй батареи, штабс-капитан Свиридов.

Он отдал мне перо и сказал:

— Первый раз в жизни расписываюсь в том, что получил.

Он ушёл к орудиям и вернулся с мелом.