Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ) - Градов Константин - Страница 38

— Я не ищу, кто соврал, — сказал я. — Я говорю, что врать никому и не пришлось. — У вас груз считается дошедшим, когда его сдали следующему звену. Всякий отвечает за свой стык, но за весь путь до батареи не отвечает никто. В вашей бумаге нет конца. Есть только стыки.

— И что вы предлагаете теперь? — спросил Бунаков.

— Разделить сдачу и приёмку. Груз пусть едет немедленно, но до подтверждения принимающего переход не закрывать. А весь наряд считать доставленным только после квитанции батареи.

Лощинин задержал на мне взгляд, и злобы в нём не было — было холодное внимательное любопытство, с каким сверяют показание, которого не ждали.

— Вы понимаете, капитан, что предлагаете не поправку? Вы хотите, чтобы всякое учреждение отвечало не только за свой участок, но и за весь путь до батареи. Ни одно учреждение не согласится отвечать за то, что произошло после передачи груза соседу. Тут не я против вас. Тут все против вас, и все правы.

— Знаю. Оттого я и не жалуюсь на людей. Я подал бумагу про бумагу.

Бунаков слушал всё это, не вмешиваясь, и что-то помечал у себя, и по лицу его нельзя было понять, на чьей он стороне.

— Довольно. — Бунаков отложил перо. — Я услышал.

Он оглядел стол.

— Господа, первый опыт уже дал результат: строка есть, а передачи не было. Следующий груз по новой форме я пока не пущу. Сначала проверим этот.

Бунаков придвинул лист.

— По наряду четыре тысячи сто двадцать семь сверить на каждом звене число мест, пломбы, время, подпись сдающего и наличие подтверждения принимающего. Где подтверждения нет — груз искать на месте. Качество удостоверяет заводской приёмщик. Батарея после вскрытия отмечает число выстрелов по типам и явные повреждения; технической приёмкой это не считается. Конечную квитанцию вернуть отдельно; вагон ради неё не держать. До её получения наряд числить «в пути».

Он поднял голову.

— Это не приговор никому. Это проверка. Кто из вас против?

Кайсаров пожал плечами.

— Проверяйте. У меня всё чисто.

— Тогда и бояться нечего. — Бунаков посыпал написанное песком.

Лощинин защёлкнул портсигар — тихо, одним пальцем.

— Разумно. Я не возражаю. — И, помолчав, прибавил, глядя на меня: — Проверка — вещь полезная. Она ведь показывает не только то, где застрял груз. Она показывает и того, кто вёл ей счёт.

Я не понял тогда, к чему он это, и понял только на дворе.

Меня отпустили, и я вышел, и Нелидов вышел следом и нагнал меня уже во дворе, у коновязи, где денщик всё так же водил под уздцы чью-то лошадь, — а может, и не ту же, но мне показалось, что ту же.

— Ну. — Нелидов нагнал меня и пошёл рядом. — Вы своё получили. Ревизия. Ведомость. Больше, чем я думал.

— Отчего же вы невеселы?

Нелидов поглядел на меня.

— Оттого, капитан, что вы, кажется, до сих пор не поняли, что с вами сделали. Ещё в октябре.

Он застегнул шинель.

— Вас ведь зачем в тыл послали, помните? «Для разбора снабжения и порядка эвакуации». Строевого офицера, георгиевского кавалера, — на разбор бумаг. Вам это, я знаю, читалось то ли как повышение, то ли как высылка, и вы, поди, до сих пор не решили, что это было.

— Не решил, — признался я.

— А это было и то и другое. Вас послали считать не потому, что вы умны, а потому, что считать кто-то должен. Когда же из подсчётов вылезает такое, виноватым чаще всего оказывается тот, кто первым сел считать. Он всё поднял, всё свёл, его подпись под ведомостью ближе прочих. Строевого не жалко: побьют — спишут на горячность, повысят — тоже ладно, ротного из него всё равно уже не выйдет.

Я стоял и молчал. Меня пробрало насквозь, и двор был ни при чём.

— А нынче, — продолжал он, — вы своей ведомостью добились ревизии. И ревизия пойдёт по маршруту наряда. И на всяком звене будут сверять бумагу с грузом. И первая бумага, которую там развернут, будет — чья?

— Моя.

— Ваша. Ваша сквозная ведомость, где на узле стоит неподтверждённая передача. Помните, кто согласился пустить её с одной подписью, пока вторая идёт следом?

— Я согласился, — сказал я. — Чтобы вагон не ждал бумаги.

Подпись о передаче ставил станционный чин; моей рукой под ней ничего не было. Но я позволил закрывать строку до расписки принимающего.

— Вот вам и Лощинин, — сказал Нелидов. — Вы не автор станционной записи. Вы автор инструмента, в котором старая привычка нашла свободное место. Ревизия станет спрашивать и с подписавшего, и с вас.

Он сел на коня и подобрал повод.

— Я бы так не сумел. Только не думайте, что уцелели.

Он уехал, а я остался с ведомостью, которая теперь проверяла и меня.

Повышение и высылка. Я наконец разобрал, чего в них было больше.

Поровну.

Глава 19

«Проверено»

Ревизия вышла двадцатого декабря, и я поехал с нею.

Поехал не обвинителем. В предписании про меня было сказано: «капитан Северцев, при коем состоит ведомость, — для дачи разъяснений», и всякий, кто читал такие бумаги, понимал, что это значит. Разъяснения даёт тот, к кому есть вопросы.

Нелидов не соврал мне во дворе. Первой развернули мою ведомость.

Это было на узле, в конторе движения, где пахло углём, мокрым сукном и остывшим чаем. Ревизоров было двое — от артиллерийского управления подполковник Дурново, молчаливый, с выцветшими глазами, и при нём делопроизводитель; со мною ехал Тураев, которого выпросил Бунаков.

Дурново положил мою ведомость на стол, раскрыл на третьей графе и повернул ко мне.

— Ваша?

— Моя.

— Кто вёл?

— Я.

— В заголовке ведомости стоит: по наряду — восемьсот шестьдесят выстрелов; данные заводской приёмки — отдельной строкой. А здесь, в строке узла, двадцать пятого ноября отмечено: тридцать шесть мест под такими-то пломбами переданы следующему звену. Подпись сдающего есть, подтверждения принимающего нет. Между тем все тридцать шесть мест стоят за этой стеной под брезентом. Я их нынче утром видел.

— Знаю. Оттого мы и здесь.

— Как же так вышло, капитан?

Я ждал этого вопроса полторы недели и всё-таки ответил не сразу.

— Так и вышло. Моя ведомость сработала, а я к ней не приставил человека. Я её выдумал и добился, чтоб её завели, и в этом моя часть сделана. А в графу «прошёл» кто-то должен вписывать по факту, и я не оговорил, кто и по чему. Оттого её и заполнили так, как заполняют все прочие графы в этой конторе.

— По чему же их тут заполняют?

— По накладной. Не по путям.

Дурново поглядел на делопроизводителя, и тот пошёл за писарем.

Писарь пришёл — молодой, лет двадцати трёх, в очках с проволочной дужкой, с чернильными пальцами, и от него так несло страхом, что мне стало неловко. Он стоял навытяжку и глядел в стену, и я подумал, что вот сейчас его и назначат.

— Вы расписывались? — спросил Дурново.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Груз видели?

— Никак нет.

— Отчего?

Писарь сглотнул. — Так ведь… — Он поглядел на меня, на Дурново, снова в стену. — Мне накладную подают, я по ней и пишу. Пришло — записал, отправил — записал. У меня за сутки триста мест проходит, ваше высокоблагородие. Ежели я к всякому буду выходить да глядеть, я и одной ведомости не заполню. Так тут двадцать лет пишут. И до меня писали.

— А в графе стои́т «прошёл».

— Так он и прошёл, — сказал писарь. — По накладной. Я, ваше высокоблагородие, что ж… Мне велено графу заполнять, я и заполняю.

— Господин подполковник. Позвольте вопрос ему.

Дурново дозволил, и я повернулся к писарю.

— Что ты этой подписью удостоверял?

— Что тридцать шесть мест переданы дальше, ваше высокоблагородие.

— А подтверждение принимающего где?

Писарь посмотрел на пустое поле.

— Не пришло. Только мне не велено было из-за него строку держать открытой. Я свою подпись поставил.

Дурново отпустил его и долго держал карандаш на весу.

— Моё объяснение запишите, — сказал я. — Я согласился, чтобы подпись сдающего не задерживала груз, но не установил, что без ответа принимающего переход остаётся неподтверждённым. Пустое поле оказалось не предупреждением, а свободным местом.