Прапорщик 1914: Снарядный голод (СИ) - Градов Константин - Страница 22

— Двадцать лет служу, ваше превосходительство. Двадцать лет, и ни одной пропажи. Ни разу с меня не взыскали, ни разу недостачи не вывели. — Он говорил медленно, отыскивая слова. — И по этой партии я тоже чист. Принял по накладной, места сошлись, пломбы целы. Расписался. Выдал транспорту под расписку. Всё до последнего ящика.

— Значит, вы отрицаете пропажу? — вставил Кайсаров быстро.

— Никак нет, — ответил Ремез. — Я не отрицаю. У меня не пропало. У меня всё сошлось.

Он опустил голову и постоял так.

— В том и беда, — договорил он.

Никто не отозвался. Кайсаров открыл было рот и не нашёл, что положить в этот рот.

— Поясните, — сказал Бунаков.

— А что тут пояснять. — Ремез развёл руками. — Я принял и выдал места под расписку. Батарея не получила. Между этими строками чего-то не хватает. Вот заверенные копии; подлинники готовы к проверке.

Он подвинул папку на середину стола. Бунаков проверил номера листов в справке и только после этого отложил её к секретарю.

— Ещё вот, — прибавил он, раскрыв копию с закладкой. — За три месяца ко мне пришло четыре запроса: не поступило. По четырём разным нарядам. Я на все ответил: выдано согласно наряду.

Палец его так и остался на последней строке копии — там, где его цепь кончалась и начиналась чужая.

Во всей цепи было ровно одно место, где кто-нибудь узнаёт правду. И оно на самом конце.

Тишина сделалась другого качества — не та вежливая тишина, какою в этой комнате встречали всякого просителя, пережидая его, как пережидают дождь под навесом, а другая, с натугой, какая стоит, когда человек сказал вслух то, чего при чинах говорить не принято.

— Капитан, — проговорил наконец Лощинин, и я услышал, что он берёт единственное, что осталось, — вы понимаете, что вы сейчас говорите против себя?

— Понимаю, — ответил Ремез. — Я всю дорогу это понимал.

— И зачем же? — спросил Лощинин.

Ремез подумал.

— Затем, что я двадцать лет считал места, — выговорил он. — Мне до пенсиона три года. Я бы досидел. Только теперь, как расписываюсь, руку задерживаю. Не могу подписать, чтоб не подумать, что именно подтверждаю.

Бунаков подвинул к себе акт испытания и ещё раз перечёл оговорку о размере выборки.

— По заводу назначаю служебную ревизию: выпуск, авансы, акты браковки и давление на приёмщика. До её заключения просить секвестра рано. Одновременно возбуждаю предварительное ходатайство, чтобы при подтверждении умысла не начинать путь заново. Это проверка, господа, не приговор.

Кайсаров дёрнулся. Тыртов поднял брови. А Лощинин — я глядел на него в оба и всё же не поймал перехода, до того он был плавен, — Лощинин уже склонял голову с выражением человека, услыхавшего давно жданное.

— Совершенно согласен, ваше превосходительство, — произнёс он с чувством. — Давно пора. Я, ежели угодно, готов представить по Брунову всё, что у меня есть, а есть у меня довольно. Я с ним воюю второй год.

Он не проиграл. Он ровно в ту секунду, как секвестр был назван, встал первым его сторонником, — и завтра во всякой бумаге будет написано, что уполномоченный Лощинин с самого начала стоял за секвестр Брунова. Завод, что брал вдвое, был ему не свой, а чужой, и убрать чужого его руками, да ещё и записаться в чистые, — что могло быть лучше? Я месяц гнался за ним по всем тылам с уликой, и улику доставил, и улика легла на стол, — и он ею воспользовался прежде меня.

— Хорошо, — уронил Бунаков, не глядя на него. — Представьте.

И тогда я спросил — тихо, потому что мне уже стало ясно, и я всё-таки хотел услышать это вслух:

— Ваше превосходительство. А когда?

— Что «когда»?

— Секвестр. Когда он будет?

Бунаков поглядел на меня, и в первый раз за всё утро в глазах у него мелькнуло что-то, кроме счёта.

— Вы, подпоручик, порядка не знаете, — проговорил он. — С места секвестра не накладывают. Я возбуждаю ходатайство. Оно пойдёт в Наблюдательную комиссию, комиссия станет проверять исполнение заказов — не месяц. После в Особое совещание, в Петроград. После на утверждение министра. — Он помолчал. — По Путиловскому жалобы идут с весны, и по нынешний день не постановлено ничего. А Путиловский, извольте заметить, у всех на глазах и у всех в зубах. Ваш Брунов — не Путиловский. Ваш Брунов маленький.

— Стало быть, к весне?

— Ежели повезёт, — сказал Бунаков.

На зелёном сукне остались учебный разрез и заверенная папка. Добился я пока одной проверки.

А снаряд Свиридову нужен был в четверг.

— Ваше превосходительство. Секвестр — это правильно. Только он не про мой снаряд.

Кайсаров крякнул. Бунаков не пошевелился.

— Продолжайте, — велел он.

— Пусть груз не считается переданным, покуда следующий не расписался, что принял. Военный приёмщик на заводе проставляет число признанных годными изделий и номера пломб. Станция, парк и транспорт подтверждают только число мест, те же пломбы, время и передачу следующему — не качество, которого они не проверяли. Батарея вскрывает груз по службе, пишет фактическое число выстрелов по типам и отдельно — явные повреждения, которые можно установить наружным осмотром. Так никто не станет вскрывать лишнего ящика и никто не подпишется за чужую компетенцию.

— И что вам это даст? — спросил Лощинин с искренним, кажется, любопытством.

— Хозяина на стыке, — ответил я. — Стык перестаёт быть ничьим. И ещё одно даст. Нынче про тысячу сто тридцать девять нарядов мы не знаем ничего, кроме того, что бумаги сошлись. А по этой ведомости будет видно не то, что сошлось, а то, что доехало. Вам же первому и пригодится: у вас будет девяносто четыре процента доехавших, а не отправленных. Ежели, конечно, они доехали.

Лощинин поглядел на меня, и в лице у него ничего не переменилось, но портсигара он больше не тронул ни разу.

Бунаков молчал долго. Потом придвинул к себе лист.

— Пробным порядком, — произнёс он. — Один наряд. Ведомость подготовить к пятнице. Приёмщик пишет принятое количество и номера пломб; промежуточные звенья — места, пломбы и время передачи; батарея — фактическое количество после вскрытия.

Он помедлил и зачеркнул что-то внизу листа.

— Парные подписи пока оставьте в проекте. На первом опыте вагон не должен ждать принимающего. Сдающий отмечает передачу сразу, подтверждение принимающего идёт следом. Если эти две бумаги не сойдутся, тогда и вернёмся к вашей паре.

Он писал, проговаривая, и перо у него не спешило.

— Власти над цепью я вам не даю, — прибавил он, не подымая головы. — И не просите. Вы подпоручик, а там генералы сидят и не любят, когда им в затылок дышат. Я вам даю бумагу. Бумага — это немного, но с бумагой вас обязаны пустить, а без неё вас пустят, покуда вы им интересны, а после перестанут.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Не понимаете, — отозвался он спокойно, всё так же не глядя. —

Он дописал строку и поднял глаза.

— Контрольным назначаю наряд четыре тысячи сто двадцать семь.

Я не сразу сообразил.

— Но он уже вышел с завода.

— Оттого его и назначаю. Новый груз покажет только, умеют ли люди заполнять новую бумагу. А этот покажет, где оборвался старый путь. Пройденные звенья внесёте справочно, по актам, без новых удостоверений. Дальше всякая запись — только по фактической передаче. Получатель — вторая батарея, на вашем участке.

— Батарея штабс-капитана Свиридова?

— Она самая. Раз вы говорите, что до неё не доходит, пусть ведомость догонит груз и доведёт его до неё. Или покажет, где он остановился.

Он опустил глаза в бумагу.

— Сойдётся — доложу. Разойдётся — тоже доложу. А не дойдёт до вас снаряд — так это уж не мне без снаряда сидеть.

Я вышел в коридор, и Ремез вышел за мною с папкой; мы стали у окна, где давеча стоял со мною Нелидов. Во дворе всё ещё водили под уздцы ту же лошадь.

— Ну как, — спросил Ремез хрипло, — не зря я?

— Не зря, — ответил я, и это была чистая правда.

Он постоял, подышал.

— А вам-то что вышло?