Песня штормов. Трилогия (СИ) - Артемьев Роман Г. - Страница 37

— Правильно делают, — откликнулась Анна. — Я тоже вокруг дома обошла.

Мужчина с одобрением кивнул и опустился в соседнее кресло. Принюхался:

— Чем-то вкусным пахнет.

— Мэри гуся запекает. Купила здоровенную тушу, набила травами и сунула в печь, теперь никого к ней не пускает. Вообще никого на кухню не пускает, даже меня. Я предложила помочь, она от ужаса руками замахала. Хотя у меня есть несколько новых рецептов!

— Гусь — это хорошо, — согласился Хингем. — Остальное тоже неплохо, что бы она там ни придумала. Не мешай ей, маленькая леди — Мэри делать особо нечего, пусть сегодня почувствует себя полезной.

Анна иронично дернула бровью:

— Нечего делать? Она целый день хлопочет. Причем с местными болтает лучше меня, я-то везде на латыни разговариваю.

Мужчина только плечами пожал. Работу по дому он полноценной работой не считал, для него тот факт, что женщина занята уборкой или готовкой, являлся нормой. Занятие легкое, пустое, оставляющее время для чего-то серьёзного.

— Петь будешь? — спросил он.

— Одну песню. В городе больше нельзя — услышат.

Подарок неведомого духа, полученный основателем рода, Стормсонги сумели сохранить и пронести сквозь века. Благодаря нему пращур получил прозвище, ставшее фамилией. Способность с помощью песни заклинать ураганы, шторма, призывать бури лучше всего проявлялась на море, однако и на суше могла принести врагам немало бедствий. Или друзьям, если певец оказался неумел.

Конечно, из поколения в поколение дар слабел, растворялся в чужой крови. Тем не менее, представители старшей ветви до сих пор хорошо предсказывали приближение ненастий, пользовались благосклонностью связанных с водой и ветром духов, и портили погоду, не используя заклятий. Последнее, правда, с некоторым трудом, желательно ближе к Самайну. Анна никогда не использовала дар в полную силу и не собиралась проверять себя сейчас — не в городе, полном людей, с кучей наблюдателей, в относительной близи от крупного прохода в Царство.

— Твой дядя Вильям был хорошим певцом, — неожиданно вспомнил Хингем. — Однажды бурю у берегов Бромме устроил, два фрегата потопил. Тогда наши с бромийцами воевали.

— Я его не помню совсем.

— Ещё бы! Тебе два года было, когда его та мантикора ужалила. Чуть-чуть не донесли, на алтаре его бы откачали…

Дядя Джон являлся старшим из ближнего круга Анны и, пожалуй, единственным, достойным её безоговорочного доверия. Его — теперь — можно было бы назвать хранителем наследия, носителем традиции. Он застал времена силы Стормсонгов, видел деда и прадеда Анны, рос вместе с её отцом, помнил других родичей. Возможно, именно поэтому не изменил, как остальные вассалы. Всё-таки с тех пор, как Харальд Стормсонг дал приют вдове сквайра Хингема с двумя детьми, прошло уже три века, чувство благодарности успело забыться.

Или, возможно, его преданность имела рациональное объяснение. Хингемы отличались феноменальной невезучестью в отношении денег, вот просто всегда пролетали. Сами они грешили на проклятье, все попытки снять которое или хотя бы идентифицировать заканчивались провалом. Последнюю предпринял отец Анны:

— Тот мастер-малефик ничего не нашел.

— В гробу мы видели чернявого! После его отъезда отец решил капусту сажать и продавать. Тогда в Бирме на верфях флот строили, еды требовалось много, все туда возили и продавали. Капуста! Что проще — сажай, поливай, собирай и в город вози! Щас! Непонятно откуда объявилась гусеница, которая все посадки сожрала. Причем только у нас, соседей не тронула!

Подобных историй он мог рассказать много. В каждом поколении Хингемы предпринимали пару-тройку попыток разбогатеть, проваливались и клялись больше никогда, ни-ни! Что характерно, в проклятье верила вся марка, очень Хингемам сочувствовавшая. Некоторые наоборот, завидовали — по сравнению с неизбежной гибелью первенца или прогрессирующей слепотой жизнь в бедности не казалась страшной. Да и что за бедность? Стормсонги о вассалах заботились.

Ближе к полуночи леди приказала Мэри перестать мельтешить, усадила по левую руку и принялась разрезать гуся. Конечно, слуг за один стол с хозяевами не сажают, но в марке жили старым укладом, дозволявшим многое из того, что современное дворянство считало немыслимым. Кроме того, в ночь Самайна обычные правила не действовали. Поэтому служанка сидела рядом с госпожой, слушала истории старшего вассала и перешучивалась с Родом, намекая на какую-то Грету. Подросток краснел, бледнел и косился то на дядю, то на Анну. Те делали вид, будто ничего не замечают.

Собственноручно разлив вино по кубкам, леди подняла первый тост:

— Пусть предки слышат — мы живы и помним о них.

Не совсем по традиции. Ну так и они не дома, а на чужбине.

— За возвращение! — огласил второй тост сэр Джон. — Верю, однажды мы накажем предателей!

Одаренные чувствовали прибывающую силу, она вливалась в них, струилась по кольцу сидящих вокруг стола людей. Даже Мэри, обычный человек, ощущала воздействие — может быть, лучше, чем остальные. Её лицо покраснело, глаза блестели, безо всякого вина она выглядела хмельной. Магия странно действовала на неодаренных, в чем-то сильнее, в других областях слабее, сравнительно с магами.

Повинуясь внезапному порыву, Анна подняла руку, формируя один за другим три фигурки. Она не могла сказать, почему вдруг решила одарить близких. Что-то, пришедшее из глубины, подсказало, и она повиновалась. Юная магичка никогда не была хороша в созидании льда, криокинез давался ей хуже, чем работа с металлом, но сегодня действие получилось идеально. Над ладонью последовательно сложились из белоснежных кристаллов кошка, меч и чайка. Каждая фигурка тускло сияла, преломляя лучи сиявшего в камине огня.

Вздрогнув, словно проснувшись, Анна с удивлением посмотрела на маленькие талисманы. Проверила их, с легким шоком ощутив на ладони вечный лёд — капельки стихии холода, воплотившейся в материю. Наверное, не стоит удивляться, всё-таки эта ночь меняет любые правила, ненадолго отменяя незыблемые законы и позволяя невозможное…

Фигурки были розданы, и приняты с благоговением. Маленькое чудо показалось уместным, подходящим для праздника.

— Пора, — услышав, как взвыл ветер за окном, посмотрел на девушку сэр Джон. — Скоро полночь. Самое время.

Анна кивнула, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Что спеть? Какая песня будет услышана, и в то же время не обернётся зовом? Прославит предков, понравится им, но не прорвет истончившуюся границу между тем миром и этим? Из местного, привычного, ничего не подходило. Зато пришедшая извне память подкинула слова на чужом языке, словно написанные для последней из рода воинов-магов.

— На чужих берегах

Переплетение стали и неба

В чьих-то глазах

Переплетение боли и гнева

Звук наполнял помещение, выдавливаясь на улицу сквозь щели. Люди застыли, потрясенные. Песня проходила сквозь них, заставляя кости вибрировать в такт, оставляя после себя свет, силу. Она прикасалась к душе, минуя лишнюю смертную оболочку, трогала её невидимыми нитями, наполняла энергией, меняла, подстраивала под себя.

Хэээ-й о!

Взрезаны вихри узорами крылий.

В вое ветров

Мы слышали песни последних валькирий!

С грохотом распахнулось окно, в проём ворвался свистящий ветер. Мгновенно замолчавшая, вскочившая на ноги Анна развернулась. Сначала она не поняла, что видит, и только спустя пару секунд поняла — один из духов проявил себя. Принял видимый людям, не одним лишь одаренным, облик. Редкость, вообще-то, обычно они не считают нужным изменять себя хоть сколько-то. Только желая поощрить или растерзать смертных, показываются им на глаза.

Сейчас, похоже, гость пришел с благими намерениями. Серебристое вытянутое тело, видимое сквозь каменные стены, сделало несколько кругов вокруг дома, а затем поблекло, растворилось в воздухе, словно его и не было. Должно быть, он находился поблизости меньше минуты.