Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 64

Всё это было безумно интересно, но в конечном счете ровным счетом ничего не доказывало.

Он закрыл пятый файл и открыл шестой. Это был прямой эфир «Эн-би-си-4»: сначала в кадре развевались флаги в коридоре, а затем камера задрожала и заскользила по головам гостей. На долю секунды мелькнул красный рукав О’Нила, дергающий за шнур гобелена, после чего покрывало упало. Оператор навел фокус на картину и медленно повел объектив вдоль холста, словно пытаясь передать зрителям свое недоумение по поводу бездарности сего творения. Затем камера опустилась на лицо Мими Янсен, сделавшей шаг вперед. На мгновение показалось, что она едва сдерживает смех, но женщина быстро справилась с эмоциями, плотно сжав губы и часто моргая. Она едва заметно кивнула, скользнув взглядом по холсту, и снова чуть не прыснула. Т. невольно поймал себя на том, что повторяет ее мимику — удержаться было невозможно. Затем камера слегка отъехала назад: оператор явно пытался поймать лицо самого Янсена, чтобы запечатлеть его реакцию, но толпа была слишком плотной.

И именно в этот момент раздался крик — тот самый возглас О’Нила, о котором столько спорили. Голос был тонким и слабым, но из-за гула голосов гостей разобрать слова было невозможно, сколько бы Т. ни перематывал запись назад. Зато крики перепуганных гостей и истеричные команды охраны в следующую секунду после выстрела прозвучали отчетливо — толпа мгновенно хлынула назад, сбив оператора с ног. Камера кувыркнулась, на секунду в кадре замелькали смазанные силуэты, а затем объектив с силой приложился о пол и замер. Удивительно, как техника вообще уцелела после такого удара.

На этом запись обрывалась.

Он на мгновение задумался, пытаясь свести воедино все детали, но время было позднее, голова гудела от усталости, так что соображалось с трудом.

Т. Перкинс поднялся, швырнул еще пару дротиков в мишень, снова сел, сладко потянулся и открыл последний видеофайл.

«Невышедшие в эфир материалы. Оператор Марвин Гальегос, Эн-би-си-4», — гласила надпись крупными буквами. Это были десять минут хаотичных, смазанных кадров с упавшей на бок камеры.

Что ж, посмотреть их определенно стоило.

Он проснулся через несколько часов от телефонного звонка, способного поднять мертвого из могилы.

Он схватил трубку с тем же чувством омерзения, с каким берут в руки оторванную конечность на месте происшествия.

— Алло, — прохрипел он, пытаясь придать голосу бодрости. Часы показывали субботу, 28 марта, 05:27. Черт побери, прерывать его сладкий сон уже становилось дурной привычкой.

Он протер глаза. На экране ноутбука перед ним по-прежнему светился застывший кадр с последней видеозаписи Марвина Гальегоса. Ракурс был таким, какой ни один уважающий себя оператор не выбрал бы добровольно. В материалах дела значилось, что Гальегос был ранен и выронил камеру, так что на записи была видна лишь безумная мешанина из ног, ботинок и брюк. Прокурор назвал эти кадры сюрреалистическими и импрессионистическими, что на языке обывателя означало просто «абсолютно бесполезные».

Но какие бы термины ни употреблял Мортимер Делойт, Т. со своим практическим умом видел в этой картине четыре других понятия: натурализм, реализм, минимализм и — самое главное — плюрализм. Если смешать эти четыре подхода, вся картина переворачивалась с ног на голову. Нужно было лишь найти детали, точно их идентифицировать, сопоставить друг с другом — и тогда перед тобой откроются новые, неожиданные перспективы. Он посмотрел на застывший кадр и кивнул. Да, при правильном подходе можно было разглядеть истинную картину произошедшего. Похоже, прокурор Делойт мыслил слишком академически — сказывалось гарвардское образование.

— Эй, Т., ты меня слышишь? Это я, Доди! — раздался в трубке истошный крик помощницы. — Тебе нужно срочно приехать сюда, Т., проснись! Лео Маллиган совсем слетел с катушек. Ты понимаешь, о ком я!

Он с трудом разлепил веки. Сквозь жалюзи уже пробивался утренний свет.

— Лео Маллиган-старший? Его же выпустили недавно. Ты у его дома? Что там происходит?

В трубке послышались какие-то хлопки, а затем глухой стук.

— Блядь! — выкрикнула Доди. — Да, у его фермы. Т., тебе нужно ехать немедленно. О, боже, кажется, Лео застрелил твоего помощника и того парня, которого он взял с собой! — Она судорожно ловила ртом воздух. У Т. Перкинса тоже перехватило дыхание.

— Что ты говоришь? Ты про Стэнли и Уилли?

— Да, про Уилли! И Стэнли! Он их застрелил. Они лежат в поле в сотне метров от дома. О, боже, Т., я уверена, что они мертвы!

Глава 21

К Розали пришла не полиция — пришел один из приятелей сына. Он стоял в дверях, сминая в руках бейсболку, и в его взгляде читалась такая нетипичная для здешних мест скорбь, что у нее инстинктивно перехватило дыхание. Фрэнка нашли, сказал он тихо и не торопясь, бережа ее и не давая осознать всё слишком быстро. Ее средний сын лежал у самой воды в парке Уир-Крик — со стеклянными глазами и покрытой трупными пятнами кожей. Он был мертв уже какое-то время, и его тело только что увезли.

Она позвонила на работу и отпросилась, не объясняя причин, но ей дали всего пару часов. Часов, которые могли бы пройти в рыданиях и слезах, но вместо этого прошли в тишине и пустоте остекленевшего взгляда. Скорбь была безмерной, но вместе с ней пришло и странное чувство облегчения. К миссис Фулбрайт со второго этажа копы приходили дважды, и дважды ей приходилось тащиться в морг, чтобы опознать собственную изувеченную плоть и кровь. Это было куда страшнее.

Сын Розали Ли, Фрэнк, сам погубил себя, и с этим было как-то легче примириться.

Она тянула время до последнего, прежде чем выйти из дома. Возможно, она надеялась, что Джеймс и Деннис примчатся домой. Теплые объятия, твердое обещание, что это никогда не повторится, принесли бы ей утешение, но этого не произошло. «Наверное, слишком рано», — подумала она. Днем от них не было никакого толку, зато по ночам они чувствовали себя хозяевами жизни. Стояли у бочек с горящим мазутом и изливали свое эго. Задирали растаманов и глумились над золотыми цепями сутенеров. Шипели на прохожих, уверяя, что мир еще не видел столь великих королей рэпа, а слащавые бой-бэнды[62] могут сразу лечь и умереть. Их рты были так забиты напыщенной спесью, что она могла кричать до хрипоты, но они бы ее не услышали. Но прийти к ней, обнять и сказать, что они любят ее и винят себя за то, что не уберегли брата, — на это они были не способны.

Каждую минуту она пыталась взять себя в руки, совладать с дрожащими губами и разобраться с кучей счетов, лежавших перед ней. Чрезвычайное положение нанесло тяжелый удар по компании «Импорт и экспорт Мо Голденбаума», и если так пойдет и дальше, Мо скоро останется в офисе один. Прямо сейчас этот грузный мужчина сидел, обливаясь потом из-за овердрафта, а Розали знала: если вскоре ничего не изменится, вся эта борьба за спасение фирмы окажется тщетной

Она посмотрела на своего коллегу Генри, отвечавшего за логистику, задержав взгляд на его осунувшемся лице. Двадцать лет их разделяли всего два метра, но она почти ничего о нем не знала. Из тридцати сотрудников остались только они двое, но между ними по-прежнему лежала пропасть. На миг ей показалось, что Генри поймет ее и найдет нужные слова, если она разрыдается. Что он утешит ее, скажет, что там, где сейчас Фрэнк, ему гораздо лучше, чем в этой удушающей пучине хаоса и неопределенности. Что он почувствует ее боль, оторвется от работы и посмотрит ей в глаза. Но Генри лишь упрямо сверлил взглядом монитор — было очевидно, что он отчаяно борется за свое рабочее место. Да и что еще оставалось делать, когда тебе сорок пять и ты всю жизнь только и умеешь, что перегонять контейнеры из пункта А в пункт Б? Она прекрасно его понимала. Наступили суровые времена.