Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 48

В последующие дни большинство коллег Джона лишились работы. Сначала чиновники из Министерства внутренней безопасности закрыли «Фокс ТВ», затем пришел черед «Эй-би-си» и «Си-би-эс». Крупнейшие газеты урезали до нескольких страниц, и повсюду можно было увидеть известных публицистов, стоявших на улице с ноутбуками под мышкой. Они были раздавлены, в ярости, а многие — напуганы. Да и что делать в такой ситуации? Новейшая мировая история знала немало подобных примеров, но казалось, что никто в США не понимает, как реагировать. Свобода слова стала для американцев естественным элементом повседневной жизни, а теперь их заставили замолчать. Джон знал многих репортеров, которых в эти дни куда больше волновал вопрос выплат по ипотеке за свои роскошные особняки, нежели защита идеалов свободы прессы.

Сам Джон был устроен иначе, да и положение его отличалось. «Эн-би-си» получил разрешение на вещание, сетка передач была согласована и утверждена цензурой — и в этом была заслуга исключительно Аластера Хопкинса. Вопрос заключался лишь в том, осталось ли у них право говорить о чем-то важном в нынешних тисках и что теперь делать самому Джону.

Джон ничего не боялся — его земной срок всё равно подходил к концу. Если бы не Дэнни, ВИЧ, давно переросший в СПИД, уже прикончил бы его. Терапия помогала держать болезнь под контролем, но слабость и истощение с каждым днем всё глубже укоренялись в организме. Приступы то отступали, то возвращались, и с каждым разом они становились всё тяжелее. Болезнь раздражала его и постепенно лишала прежней привлекательности, но страха он не испытывал и теперь твердо намеревался это доказать.

Позади него беснующаяся толпа протестующих рвалась вперед, напирая на заграждения блокпоста. Он слышал их проклятия, чувствовал запах пота и тяжелое дыхание сотен людей. Теперь они во что бы то ни стало хотели прорваться к передовой и заставить себя услышать. В своей слепой ярости они потеряли всякий разум и не шли ни на какой контакт.

Он замахал руками, пытаясь привлечь внимание одного из солдат на блокпосту, но тот смотрел сквозь него.

— Эй, приятель! — крикнул Джон. — Пресс-секретарь Бэрфут через пару минут пришлет за мной человека. Пропусти меня за ограждение, здесь сейчас станет жарко. — Он распахнул полы пиджака, показывая, что у него нет оружия.

Солдат проследил за его руками и навел на него ствол винтовки:

— Отойдите от заграждения! — приказал он, не глядя Джону в глаза.

— Отойти? И как ты себе это представляешь? — крикнул он в ответ, пока какой-то парень сзади судорожно цеплялся за его плечо, чтобы не упасть под напором толпы. Людские волны вот-вот должны были прорвать плотину, Бугатти знал, как это бывает. Секунда — и кто-то окажется на земле, чтобы уже никогда не подняться.

— Назад! Живо! — заорал солдат.

Бугатти уставился прямо в дуло автомата, видя, как крупные капли пота стекают по лицу перепуганного новобранца. Собрав все остатки сил своего изможденного тела, он протиснулся назад в толпу и снова набрал номер Уэсли.

Спустя томительную минуту, пока толпа вокруг швыряла его из стороны в сторону под панические выкрики, в трубке наконец ответил женский голос:

— Я уже иду к блокпосту, мистер Бугатти, подождите секунду. Охрану мы предупредили.

Секретарша Уэсли, представившаяся Элеанор, провела его в обход Белого дома по тропинке, о существовании которой он знал, но ходить по ней не доводилось. Она извинилась за обходной путь, объяснив, что на главных КПП и в шлюзах досмотра царит дикая неразбериха. Он и сам отчетливо слышал доносившиеся оттуда крики, хоть и не мог разобрать слов. Воздух буквально искрился от напряжения — так бывает за секунду до удара молнии или за мгновение до того, как таблетки цианида упадут в ёмкость с серной кислотой под креслом приговорённого.[57] Лужайка перед Экзекьютив-авеню и забором у Эллипса[58] была забита агентами спецслужб, но ни Бугатти, ни его провожатую никто не остановил. Внимание людей в серых и черных костюмах было приковано к людскому морю, растянувшемуся от забора далеко за монумент Вашингтона. Бугатти покачал головой. На улицах стояли тысячи людей. Белый дом был в плотном кольце. Неужели американский орел рухнул оземь с подрезанными крыльями, или же он просто замер перед новым взлетом? Но как он сможет взлететь в этой удушливой атмосфере без единого глотка свободы?

Он бросил взгляд в сторону Овального кабинета. Окна светились, хотя на часах было всего три дня. Возможно, свет горел там уже несколько суток и никому не было до этого дела. Сейчас в резиденции многое делалось спустя рукава, так почему бы и не это? Бугатти знал, что штат обслуги сократили из соображений безопасности — Секретная служба не могла допустить, чтобы жизнь президента зависела от какого-нибудь официанта. Но кто тогда должен следить за такими мелочами, как впустую горящий свет?

Его провели в Западное крыло — секретарша шла впереди, пара охранников замыкала шествие. Уэсли встретил его с крайне озабоченным видом. Бугатти ему не завидовал — да и кто бы позавидовал пресс-секретарю, который лишен возможности говорить то, что люди имеют право знать, а его официальные заявления никого уже не интересовали?

Уэсли провел его мимо своего кабинета, соседствовавшего с кабинетом главы администрации Лэнса Бёртона, затем мимо зала Рузвельта и приемной вице-президента Томаса Сандерленда, после чего завел в кабинет личного секретаря Сандерленда. Там он сорвал со своей груди идентификационный чип, положил на стол и жестом велел Бугатти сделать то же самое с его гостевым пропуском. Затем поманил репортера за собой и приоткрыл неприметную узкую дверь в глубине комнаты.

Они оказались в тесном, заваленном папками архиве, о существовании которого Бугатти не подозревал, хотя при трех последних администрациях часто ждал заявлений глав аппарата по другую сторону этой стены. Теперь в том кабинете сидел уже не глава аппарата, а бывший глава аппарата, игравший роль вице-президента у самого Овального кабинета. Всё это противоречило обычаям и традициям.

— С кем ты хотел меня свести, Уэсли? И почему мы прячемся здесь, а не зашли в твой каби... — начал было Бугатти, но Уэсли мгновенно зажал ему рот ладонью.

— Приемная главы администрации — это теперь мой кабинет, — прошептал Уэсли, плотно притворяя дверь.

— Вот как? И что это значит? Ты теперь работаешь и на Сандерленда?

Уэсли кивнул. Бугатти удивленно присвистнул.

— Меня перевели поближе к Сандерленду, теперь на мне куча его бумажной работы вдобавок к моим прежним обязанностям. Это одна из причин, почему он до сих пор не занял полагающийся ему кабинет вице-президента в Капитолии.

— Чертовщина какая-то! А куда делась Маргарет, прежний секретарь Сандерленда?

— Уволилась.

— Надо же! Но почему мы торчим в этом чулане? Он всегда тут был?

— Это мой архив. Перегородку построили на прошлой неделе, когда меня сюда перевели. Под него забрали часть коридора, так что у меня теперь есть черный ход прямо в зал брифингов. — Он указал на другую узкую дверь. — Мы здесь, чтобы нас никто не услышал. Но говорить нужно шепотом, понял?

— Твой кабинет прослушают?

— Прослушивают абсолютно все кабинеты.

— Почему тогда мы не встретились в городе?

— Ни я, ни мои коллеги не можем сделать ни шагу без охраны, и уж тем более без этого электронного чипа.

— И что?

— В чип встроен микрофон. Меня пишут везде, где бы я ни находился.

— С ума сойти. А как же твой дом? Неужели нельзя было встретиться у тебя?

Уэсли попытался улыбнуться. Стало ясно: дома тоже нельзя. Он наклонился к самому уху Бугатти.

— Джон, ты не сможешь поговорить с президентом. Доступ к нему закрыт. Я сам уже несколько дней не видел его с глазу на глаз, понимаешь? Он не дает интервью. Даже тебе.

— Что вообще происходит? Он сошел с ума, ты это хочешь сказать?