Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 46

Сегодня был вторник. В следующий вторник ее отца не станет.

Она набрала номер офиса шерифа в округе Хайленд и впервые отчетливо услышала короткий щелчок в трубке. Значит, Уэсли не соврал: тотальная прослушка кабинетов прочно вошла в их быт. Мерзкое ощущение, словно тебя лапает навязчивый ухажер — осквернение чего-то глубоко личного. Впрочем, чему тут удивляться? В Западном крыле меры безопасности были видны на каждом шагу. Агенты Секретной службы и личные охранники Янсена в черных костюмах контролировали каждый угол. Тотальный контроль порождал медленно нараставшую паранойю.

Трубку взяли быстро. Раздраженный женский голос сообщил, что шерифа Перкинса на месте нет. Тогда она набрала его мобильный. Снова послышался щелчок аппаратуры прослушивания, а затем — лишь длинные гудки.

— Да ответь же ты, Т., — вздохнула она, слушая бесконечные сигналы. — Какого черта ты не настроил автоответчик, старый дурак? — пробормотала она под нос и набрала номер матери.

Ее вопрос был прямым:

— Мама, я хотела спросить: как вы с папой познакомились? По-моему, ты мне никогда об этом не рассказывала.

— Почему ты спрашиваешь об этом именно сейчас, Дороти? — тихо отозвалась мать. Было очевидно, что этот вопрос застал ее врасплох.

— Отец говорит, что вы встретились на предвыборных митингах, это правда? Ты поддерживала Голдуотера и Уоллеса, мам?

— Нет!

Догги разочарованно покачала головой. Значит, отец солгал. По спине пробежал ледяной озноб. Она так и думала. Какая нелепая, глупая ложь перед лицом смерти.

— Нет, я лично в этом не участвовала, но твой дедушка очень даже поддерживал их движение, — добавила мать после небольшой паузы. — Ну а я просто ходила вместе с ним.

Краска мгновенно вернулась к лицу Догги. Она почувствовала, как взмокли подмышки.

— То есть дедушка участвовал в кампаниях Голдуотера и Уоллеса? — Догги помнила деда как мягкого, доброго человека с теплыми руками и бесконечно нежным взглядом. Замечательный человек, даривший семье исключительно любовь и тепло. — Неужели он разделял их взгляды? Я совсем его таким не помню.

Голос на том конце провода стал заметно резче:

— Твой дед был очень активным гражданином, Дороти. И в этом не было ничего предосудительного.

Неужели это действительно говорила ее мать? Догги посмотрела на портрет президента Янсена, висевший над ее забитым книгами шкафом. Похоже, в этой жизни ничто не было тем, чем казалось.

— Значит, вы познакомились с папой на одном из этих собраний?

— Я же рассказывала тебе, что твой отец месяцами ходил за мной по пятам, помнишь? — Мать негромко рассмеялась своим чистым смехом. — Конечно, я это замечала, но поделать ничего не могла, ведь в то время я встречалась с другим парнем.

— И тот парень тоже участвовал в предвыборной кампании?

— О да, он был одним из самых активных участников.

— Значит, папа ввязался во всё это только ради того, чтобы завоевать тебя?

Мать снова тихонько рассмеялась, и Догги поняла, что больше спрашивать ни о чем не нужно.

Перед ней лежал чистый лист бумаги. Белый и пугающе девственный. На нем должно было уместиться так много важного. Настоящий план действий, отправная точка для установления истины. Своего рода дорожная карта для Т. Перкинса — если он вообще согласится помочь, когда ей удастся до него дозвониться. Догги тщательно обдумала каждое слово. Она записала историю с исчезнувшим стаканом воды, упомянула загадочного агента Секретной службы Вундерлиха, которого никто больше не видел, и перечислила все нестыковки в деталях самого покушения. Всё это должно было быть зафиксировано на бумаге, чтобы она могла без запинки изложить аргументы Перкинсу и убедить его помочь. Ведь до казни ее отца оставалось всего семь дней, и кроме нее заступиться за него было некому.

Глава 15

Будучи единственным сыном провинциального гинеколога, сделавшего своей специальностью исследование женского лона, Джон Бугатти в конце пубертатного периода пережил серьезный разговор с отцом, который отвел его в сторонку и спросил, чего он хочет от жизни. В этом вопросе таились скрытая угроза и заранее подразумевавшийся ответ. Отец спал и видел, как сын унаследует его практику, но Джон не разделял отцовской страсти к человеческим слабостям и уж тем более к женскому телу. Несколькими неделями ранее, поддавшись внезапному, но глубокому порыву, он приласкал одного из парней по футбольной команде и сразу всё понял. Если он чего и хотел от жизни, так это залезть в штаны ко многим другим парням, а пределом его мечтаний было залезть в штаны к какой-нибудь рок-звезде с пышной шевелюрой и густым макияжем вокруг глаз. Он мечтал поскорее встретить такую звезду и пуститься во все тяжкие. Поэтому он посмотрел на отца и сделал свой выбор. Он станет журналистом и больше никем. Отец, конечно, был глубоко потрясен как за честь семьи, так и за будущее своей практики. В глазах этого благопристойного, кустистобрового врача в белом халате выбор сына был сокрушительным падением на самое дно местной социальной лестницы. Однако, поразмыслив, старик смекнул, что в качестве компенсации за это роковое решение сына у него может появиться перспектива продвинуть того в редакторы единственной городской газетенки, а это было уже совсем другое дело.

Сам Джон поначалу грезил лишь о работе внештатным автором в журнале «Роллинг стоун», где крутились все рок-звезды, но тут отец проявил твердость. Если Джон по-прежнему рассчитывал на его финансовое содержание и поддержку семьи, ему следовало идти проторенной дорогой.

За этим последовала череда унылых лет учебы и работы в местных газетах и мелких провинциальных изданиях, пока Джон наконец не пробился в ежедневные газеты Нью-Йорка и не достиг вершины, став вашингтонским репортером «Эн-би-си». За это время эпоха сменилась, поп-звезды поблекли, а макияж осыпался. Джон набрался опыта и сделал новые жизненные выборы, в которых больше не было места ни рок-журналам, ни музыкальным вестникам. В кругах, где он теперь вращался, было полно привлекательных мужчин, способных заставить и женщин, и геев стонать от вожделения прямо в эфире. Сколько раз ему доводилось сидеть напротив мировых знаменитостей и задавать серьезные вопросы, пока в его паху бушевала буря? Да, он ни разу не пожалел о выборе профессии — по крайней мере, это позволило ему в полной мере реализовать свои тайные пристрастия, и эта схема годами работала безупречно.

Бугатти тщательно выбирал свои цели и никогда никому не признавался в столь прозаичных скрытых мотивах для интервью. Так он жил до тех пор, пока не встретил дядю Дэнни — так его парня звали друзья. Дэнни разительно отличался от тех нью-йоркских геев, на которых Джон поначалу набрасывался в саунах, и от тех, с кем позже занимался безопасным, но столь же мимолетным и лишенным чувств сексом. Дэнни был потрясающим и красивым человеком, его интерес к фундаментальным вопросам бытия был настолько же глубок и искренен, насколько сам Джон был ко всему равнодушен. Присутствие Дэнни и его характер постепенно изменили Джона, пока он наконец — медленно и незаметно, как сама старость — не превратился в того человека и прежде всего в того журналиста, каким являлся теперь: преданного профессиональной этике, правде и свободе слова. Если бы Джон не встретил Дэнни, он бы отнесся к цензуре в прессе и лихорадочному закрытию новостных агентств, последовавших за введением чрезвычайного положения, с полным равнодушием. Но, слава богу, он встретил Дэнни и потому теперь был в ярости. Раздражен директивами Министерства внутренней безопасности, указывавшими еще уцелевшей прессе, о чем можно говорить; взбешен тем, что каждый божий день закрывали очередную газету или конфисковали передатчики у мелких радиостанций, а больше всего — собственным бессилием.

Ибо ситуация стала отвратительной и невыносимой. Контроль зажал всех железной хваткой; сам Иосиф Сталин не смог бы сделать это более решительно и просто. Наступили мрачные времена, которых никто в этой стране не мог себе вообразить. Медленное скольжение в бездну. И если все-таки находился кто-то, у кого хватало смелости критиковать происходящее, то он мог быть уверен: найдутся уши, которые это услышат и поставят под угрозу само его существование. Поэтому почти все помалкивали, а те считаные телеканалы, которые еще имели разрешение вещать от правительства — в том числе и редакция, где работал Джон Бугатти, — ради собственного выживания были вынуждены проводить ежедневные летучки по самоцензуре. И это тоже приводило Джона Бугатти в бешенство.