Джентльмен Джим (ЛП) - Мэтьюз Мими - Страница 19

Мэгги подняла на него глаза.

— Я не больна!

Восклицание, которое она собиралась произнести громко, вышло слабым и прерывистым. Она сжалась от его звука. Боже, что он должен был подумать?

Но когда Сент-Клер взглянул на неё, его лицо не оставило сомнений: он по её румянцу и прерывистому дыханию понял всё как есть.

— Четыре дня назад, когда вы лишились чувств в библиотеке моего деда, ваша горничная призналась, что была вашей сиделкой. Она сказала, что если бы не её забота, вы могли бы умереть.

— Это правда, что Бесси была моей сиделкой. Но это было давно, и… — Мэгги посмотрела вперёд, на сломанный ствол, лежавший у группы деревьев.

Сент-Клер обнял её за талию.

— Ещё несколько шагов.

И вот они на месте. Мэгги с благодарностью опустилась на ствол, нервно теребя ленты шляпки.

— Я не могу дышать, — прошептала она, и слёзы навернулись на глаза.

Сент-Клер присел рядом.

— Позвольте мне. — Игнорируя её слабый протест, он сам развязал ленты и осторожно снял с её головы шляпу. — Лучше?

Мэгги слабо кивнула. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Затем ещё один, и ещё. Постепенно бешеное биение сердца замедлилось, давящая тяжесть в груди начала ослабевать.

— Мне казалось, что я задыхаюсь. Простите. Сейчас всё будет в порядке.

Она собрала всю волю, чтобы успокоиться. Чтобы дышать. Это помогло. Свежий воздух, шелест листвы на ветру, запах лошадей и влажной травы. И он — Сент-Клер, сила его присутствия рядом, такого большого, тёплого и необъяснимо успокаивающего.

Он погрузился в задумчивое молчание. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил снова, и когда заговорил, в его тоне слышалось глубокое самобичевание.

— Мне не следовало заставлять вас идти пешком. И уж точно не следовало спорить с вами. Думаю, я должен извиниться ещё раз.

Она подняла на него глаза, чтобы ответить, и сердце её замерло. Пока она сидела с закрытыми глазами, он снял свою высокую бобровую шляпу. Теперь он наблюдал за ней, его взъерошенные золотистые волосы отливали на солнце, а серые глаза под сдвинутыми бровями казались бездонными. Рядом с ним Мэгги чувствовала себя маленькой, уязвимой и пугающе женственной. Хуже всего было то, что, встретившись с ним взглядом, она вдруг снова ощутила, как его тёплые губы накрыли её собственные. По спине пробежали мурашки.

— Боже мой, — взволнованно выдохнула она. — Надеюсь, я ещё не настолько слаба, чтобы не гулять по траве, опираясь на руку джентльмена. Я уже отказалась от верховой езды, управления экипажем и большинства других занятий, что приносили мне радость. Если я теперь слишком слаба даже для прогулки, то не представляю, что мне остаётся.

— И всё же… вы утверждаете, что не больны.

— Так и есть. По крайней мере, сейчас.

— А когда были? — тихо спросил он.

— Три года назад, — ответила Мэгги на его следующий вопрос, прежде чем он успел его задать. — Это был грипп. И, по словам нашего деревенского врача, из-за него я стала хрупкой и слабой, обладательницей, по-видимому, самых слабых лёгких на всём западе страны. Вот почему я не посещала ни одного бала с тех пор, как приехала в город. Больше не могу танцевать и вообще перенапрягаться. Вам повезёт, если я не скончаюсь в вашем экипаже по дороге обратно на Грин-стрит.

Сент-Клер не нашёл в её словах ничего смешного. Напротив, он, казалось, напрягся от чего-то, очень похожего на гнев.

— Как это случилось? В деревне была эпидемия?

— Слава богу, нет, ничего столь драматичного. Один пожилой арендатор на окраине Бисли-парка подхватил опасный штамм лихорадки. Он прожил всего четыре дня, а после его смерти заболела жена. Ей было очень плохо. У неё не было ни семьи, ни друзей. Некому было за ней ухаживать. Я не могла позволить ей умирать в одиночестве. Не смогла бы. Естественно, отец запретил мне ехать, но ничто не могло меня остановить. — Она сглотнула, во рту внезапно пересохло. — Я оставалась с ней, пока она не умерла тремя днями позже. К тому времени у меня самой уже была лихорадка.

— И вы чуть не умерли от неё.

— Да. Если бы не Бесси.

В тот же миг аристократическая маска исчезла, и ледяная сдержанность на лице Сент-Клера растаяла под тлеющим взрывом ярости.

— О чём, чёрт возьми, вы думали? Неужели ваше собственное благополучие ничего не значило? Вам было всё равно, выживете вы или умрёте? Боже…

Он провёл рукой по волосам.

— Рисковать жизнью ради… кого? Деревенского изгоя? Женщины, которую никто не стал бы оплакивать? Чья смерть осталась бы незамеченной? Не могу в это поверить. И теперь вы больны…

— Нет! — возразила она.

— Вы больны, — повторил он, глядя на неё с обвинением. — И ради чего? Без какой-либо, чёрт возьми, причины.

— О, хватит на меня кричать! Да, моё собственное благополучие не было на первом месте, но это не было «без причины». У меня были причины быть с ней, когда она умирала. У меня были обязательства.

— Потому что вы должны была играть роль хозяйки имения, — язвительно сказал он.

— Нет, не то чтобы я не… Но служение больным никогда не было… О, чёрт бы тебя побрал! Если хочешь знать, я пошла, потому что жена того арендатора…

Её ладони под перчатками стали влажными.

— Прости, Николас, но жену арендатора звали Дженни Ситон.

На этот раз Сент-Клер не возразил, что его зовут не Николас. Он просто уставился на неё, словно она говорила на непонятном языке.

— Что?

— Через год после твоего отъезда она вышла замуж за Неда Дженсена. Возможно, ты помнишь его. Сварливый старый отшельник, который обычно кричал на нас, когда мы проезжали мимо его коттеджа? — Она сглотнула. — Он искал кого-то, чтобы вел хозяйство, и Дженни сказала, что жениться на ней будет дешевле, чем нанимать женщину из деревни.

— Как трогательно.

— Это не был брак по любви, но они как-то уживались. Думаю, оба были довольны прожитыми вместе годами.

— Они как-то уживались, — губы Сент-Клера изогнулись в медленной, насмешливой улыбке. — Какая эпитафия.

Мэгги не была уверена, как понять его реакцию. Сначала он казался почти ошеломлённым. Но теперь… Боже милостивый, он был в ярости.

У Николаса никогда не было близких отношений с Дженни Ситон. Он даже ни разу не называл её матерью. Не то чтобы она заслуживала этого титула. Она была невежественной и небрежной, славилась своей щедростью к мужчинам и склонностью к непредсказуемым перепадам настроения — от сентиментальных приступов жалости к себе до вспышек ярости, во время которых часто била своего маленького сына чем придётся.

Но в то время как травмы от Фредерика Бертона-Смита могли доводить Николас до ярости, те, что наносила ему мать, действовали на него иначе. Мэгги вспомнила один особенно тяжёлый день, когда, получив жестокую взбучку от Дженни, Николас пришёл на их обычное место в лесу Бисли-парка, положил голову ей на колени и разрыдался мучительными, беззвучными рыданиями, а она гладила его по волосам.

Воспоминание вызвало в ней странное чувство. На мгновение ей показалось, что и она вот-вот заплачет.

Возможно, не стоило говорить ему о смерти его матери. Возможно, Дженни Ситон и вправду не стоила ни секунды его горя. Но тот Николас, которого она знала, отчаянно нуждался в чём-то от Дженни. Мэгги всегда считала, что это была безусловная любовь. Тот самый бездонный источник, которого Дженни ему не дала, но который Мэгги сама щедро изливала на него.

— Мне так жаль, — повторила она снова. И, игнорируя холод, который она видела в его чертах, протянула ему руку ладонью вверх. И снова по его суровому лицу пробежала странная тень, но какие бы чувства он ни питал к ней, к своей матери или к прошлому — это не помешало ему взять её руку и, словно защищая, сжать в своей.

— Не следовало тебе этого делать, — хрипло сказал он. — Ты могла умереть.

А. Вот откуда его ярость. Не из-за безвременной кончины Дженни Ситон, а потому что Мэгги рисковала жизнью, ухаживая за ней.

— Я сделала это ради тебя.