Князь Андер Арес. Книга 11 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 57

— Понимаю, — сказал я, и понимал я на самом деле хорошо. — Они печатают, мир покупает, инфляцию размазывает по всем.

— Точно, — Виталий даже приподнял брови, будто не ожидал. — Пока их бумаги считаются самым надёжным активом в мире, они могут занимать бесконечно. Это называется эмиссионная привилегия. По сути, весь мир платит им ренту за право пользоваться их валютой. И то, что они этой валютой оплачивают чужую войну, для них дешевле, чем воевать самим. Расходы на военную помощь у них проходят в бюджете отдельной строкой, а по факту большая часть этих денег даже не уезжает за океан. Она уходит на их же заводы, на их же рабочие места, под их же проценты. Они не тратят, они инвестируют.

— Инвестируют в трупы, — поняв, что пытается сказать Виталий, добавил я.

— В геополитический результат, — поправил генерал. — Слово «трупы» они в отчётах не пишут. У них другие термины.

Соня сидела, положив подбородок на кулак, и слушала внимательно. Лариса Николаевна поджала губы, и было видно, что разговор ей уже не нравится.

— Так получается, этого мало, чтобы заключить мир? — спросил я и продолжил, чуть подавшись вперёд. — Дети, умирающие больные. Разве это не мотивация, чтобы сесть за стол переговоров?

Лебедев старший ответил не сразу.

— Для меня это существенная мотивация, — сказал он. — Для нашего президента, я уверен, это тоже мотивация, что бы там про него ни говорили. И для миллионов людей, которые в этом живут. — Он положил ладони на скатерть. — А для тех, кому мы противостоим, нет.

Он замолчал. И тогда добавил Виталий:

— В послании не просто так ангел написал, что правители, не имеющие детей, не могут вести народ. И я думаю, Костя, ты понимаешь, почему.

Я кивнул. Полностью соглашаясь с ним.

Всё-таки это были мои слова и мои мысли, выведенные золотом над венгерской больницей.

— Человек без ребёнка думает горизонтом своей жизни, — сказал я. — А дальше пусть горит.

— Не всегда, — возразил генерал. — Бывают бездетные, которые пашут за страну как проклятые. Но их мало, и они держатся на чём-то другом. На вере, на долге, на упрямстве, на злости за своих. — Он взял рюмку, посмотрел на неё и поставил обратно. — А вот когда у человека нет ни ребёнка, ни веры, ни долга, а есть только карьера и договор с теми, кто его туда поставил, тогда получается то, что мы имеем.

— Много таких? — спросил я.

— Больше, чем хотелось бы, — ответил он.

Виталий откинулся на спинку стула и заговорил уже спокойнее, будто объясняя студенту.

— Плюс у них там ротация. Наш противник мыслит циклами по четыре года. — Я наклонил голову, не понимая о чём он, и Виталий добавил: — До выборов. Всё, что дальше… для конкретного чиновника не существует. Мир, знаешь ли, штука долгая и неблагодарная. Придётся идти на уступки обеим сторонам. И оппозиция обязательно выставит эти уступки… вернее, взвалит их на того человека, кто их принимал. Поэтому, если кому-то удастся договориться, ему половина избирателей скажет, что он слабак и продал победу. А продолжил войну — он защитник свободы.

— То есть мир им политически невыгоден, — сказал я.

— Мир им невыгоден до того момента, пока война не начнёт стоить дороже, чем приносит, — сказал генерал. — Это раньше воевали за землю, женщин и еду. Сейчас воюют исключительно за деньги.

— А как же нефть? — спросила Соня.

Александр Николаевич посмотрел на дочь.

— Нефтедоллары. Слышала такое выражение? — спросил он и Соня кивнула. — Нефть, дочь, как и любые другие ресурсы, это деньги. Вот и всё.

Я откинулся на стуле и молча покрутил в пальцах вилку.

— Мужчины, хватит за политику, — вмешалась Лариса Николаевна, — Я весь день у плиты стояла, чтобы вы мне тут про триллионы рассказывали? Саша, выключи ты этот телевизор.

Генерал вздохнул, но пульт взял и звук приглушил, тем не менее, до конца вечера я то и дело ловил себя на том, что кошусь на собственный текст.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказала хозяйка и повернулась ко мне. — Костя, а родители твои чем занимаются?

И следующие четверть часа я рассказывал о родителях и сестре. Потом я сходил в уборную, не забыв про тросточку. И это стало предметом новой темы.

— Как твоя нога? — спросила Лариса Николаевна.

— С фиксатором нормально, — ответил я. — Бегать не смогу, а хожу почти не прихрамывая. Трость мне больше для лестниц и ещё для того, чтобы в автобусе место уступали.

Соня хмыкнула, а я продолжил, стараясь говорить без подробностей.

— Мой друг обещал отправить меня за границу. Там есть клиника, которая занимается такими случаями. Что-то титановое вместо разбитой части, потом протез сустава и реабилитация на полгода. Я в этом не разбираюсь, честно. Мне сказали, что шанс есть, я сказал, что подумаю.

— А почему думаешь-то? — не поняла Лариса Николаевна. — Соглашайся!

— Потому что это чужие деньги, — сказал я. — Большие. Я такое брать не привык.

Генерал посмотрел на меня внимательно, и в первый раз за вечер во взгляде у него мелькнуло что-то живое.

— Правильно думаешь, — сказал он. — Но всё равно соглашайся. Дружба, Костя, тоже нуждается в применении, иначе ссыхается.

— «Хорошая фраза. Надо запомнить», — подумал я.

Ещё через час, когда с горячим было покончено, женщины поднялись и стали собирать посуду. Соня скользнула за матерью на кухню, и оттуда сразу пошёл шум воды и негромкий разговор, из которого до нас доносились обрывки, где явно фигурировал я.

Мы остались в зале втроём.

Генерал не спешил. Он аккуратно подвинул к себе бутылку, разлил остатки на три рюмки, поставил её и только потом заговорил.

— Ну, Константин. Раз мы одни, давай я тебе задам вопрос, ради которого я, в общем-то, и хотел тебя увидеть.

— Давайте, — усмехнулся я.

— Как ты разболтал Дружинина?

— Повезло, — ответил я.

Оба Лебедевых переглянулись.

— Повезло, — повторил генерал без всякого выражения.

— Костя, — Виталий подался вперёд и положил локти на стол. — Ты пойми, я тебе жизнью обязан, поэтому спрашиваю без протокола. Но этот человек не сломался даже под препаратами. Вернее, сломался, но он держался сутки. Целые сутки, ты понимаешь? С ним работали люди, которые этому учились двадцать лет. А ты попросил пять минут и вышел с названием отравы. — Он прищурился и добавил. — И, к слову, он об этом ничего не помнит. Вообще ничего. Полчаса из его жизни просто отсутствуют.

Я изобразил недоумение, какое только смог. Поставил рюмку, поднял брови, посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — сказал я. — Может, у него от нервов отбило. Я, — тут я специально оглянулся по сторонам, будто проверяя не слышат ли на кухне, и понизил голос почти до шёпота, — я взял нож и воткнул ему в ляжку. Не глубоко, в мякоть, а потом стал крутить. И сказал, что следующими будут яйца. Причём сказал спокойно, я знаю, как надо это говорить, чтоб человек поверил. Он посопротивлялся немного, а потом поплыл.

Виталий смотрел на меня не мигая.

— И это всё?

— Всё, — я развёл руками. — Я, честно говоря, сам удивился, что он так быстро сдался. — На передке… с теми, кто с другой стороны, у нас так редко получалось. Обычно упирались, хоть немного, а тут спецура, и на пятой минуте поплыл. Может, он просто боли боялся больше, чем ваших препаратов. — Понимаю, что звучало глупо, но хоть что-то им сказать я должен был.

Лебедевы снова переглянулись. Я в этот момент, разумеется, снял с обоих поверхностные мысли. Осторожно, самым верхним слоем, чтобы не давить и не оставить следа.

У Виталия крутилось: «Врёт. Красиво, но врёт».

У генерала мыслей было больше. Он прикидывал, что след от ножа на бедре у Дружинина зафиксирован, что медики его описали, что по времени всё сходится, и что мою версию не опровергает ни один документ. И ещё где-то на краю у него сидело: «Не верю».

— Ладно, — Александр Николаевич махнул рукой. — Что получилось, то получилось. Честно скажу, я очень рад, что ты там был и смог оказать нам помощь. Такое не забывается.