Оторва 10 (СИ) - "Ортензия" - Страница 22

— А если он кого укусит? — не согласилась бабушка. — Да ты не переживай, Ева, дедушка ему укольчик просто сделает. Он даже ничего не почувствует.

«Дедушка сделает укольчик, — намотала я на ус, — а кто у нас дедушка? Ветеринар что ли?»

— Может быть, просто будку подальше от калитки отодвинуть? — спросила я. — Он тогда укусить никого не сможет.

— Будку отодвинуть? — заинтересовалась Любовь Семёновна. — А ведь верно говоришь. Пусть ещё поживёт. Сегодня же скажу Вове, чтобы переставил. — Она погладила меня по голове и, вздохнув, сказала: — Какая же ты всё-таки добрая.

Я кивнула. Разумеется, добрая. Существовали, конечно, разные люди в прошлой жизни, которые утверждали обратное, но шизофреникам закон не писан.

Бабушка предложила подкрепиться перед сбором черешни и сделала нам чай в чашках. Хорошие такие чашки, я бы их назвала сиротскими, больше чем на пол-литра. Рядом на стол поставила тазик с ещё тёплыми пирожками.

И после такого завтрака идти собирать черешню…

Люся всё равно полезла на лестницу, а я вернулась к веранде и, прихватив ещё пару пирожков, присела на корточках в нескольких метрах от пса.

В этот раз он не кидался на меня. Лежал на земле и смотрел тоскливым взглядом в сторону.

— Туман, — тихо позвала я.

Он не отреагировал. Даже ухом не повёл, словно от удара палкой начисто лишился слуха.

— Туман, — сказала я укоризненным тоном, — ну как тебе не стыдно? Да, я каюсь, редко приезжаю в гости, но это ведь не повод на меня кидаться.

Пёс стрельнул в меня своими большими глазами и снова упёрся в забор.

— Вкусняшку будешь? — я решила сразу зайти с козырей и разломала один пирожок пополам.

Запах куриного мяса мгновенно распространился, но и это не повлияло на поведение пса. Разве что облизнулся и поискал глазами источник.

Я бросила полпирожка на траву около будки, и когда он и на это не отреагировал, махнула рукой.

— Ну и дурак, — сказала я, проходя мимо, — будешь на меня кидаться, сдохнешь. Нам обоим будет лучше, если ты меня признаешь.

Пока я пыталась примириться с собакеном, Люся успела собрать полное ведро.

Черешни на деревьях, впрямь, было много. А кроме этого, за забором стояли трое мальчишек лет двенадцати и смотрели на подружку жадным взглядом.

— Эй, — обратилась я к ним, — черешню хотите?

Они втроём молча уставились на меня.

— И что молчим? — спросила я. — Черешню хотите или нет?

— Ну, ам, ынцелес, — ответил высокий чернявый мальчишка.

— Люся, — крикнула я подружке, — ты понимаешь, что он говорит?

— А что он сказал? — отозвалась девчонка.

— Ну, инцелес, вроде, — ответила я.

— А, — сказала Люся, — он тебя не понимает.

— В смысле, не понимает? — переспросила я. — Он русский язык не знает?

— Наверное, учится в молдавской школе, — пожала плечами Люся. — Ничего удивительного.

Для неё, может, и не удивительно, а для меня — шоковое состояние. Вырастут вот такие, и будут потом орать: «Кто не знает молдавского языка — чемодан, вокзал, Россия!» А потом влезут румыны, и по городу будут ходить натовские войска.

— Люся, — сказала я, — слезай.

— Зачем? — отозвалась подружка, запихивая в рот горсть черешни.

— Слезай, узнаешь, — ответила я. — Спроси этих гавриков на их языке, если они хотят черешню. И если хотят, пусть собирают. Три ведра нам — одно себе. А то мы вдвоём тут неделю провозимся. И если есть дружки у них, пусть всех тащат на урожай.

Люся удивлённо похлопала глазами.

— Так и сказать им?

— Разумеется, — подтвердила я.

Отличное решение. Уже через полчаса на деревьях висели полтора десятка мальчишек, а мы с Люсей устроились в тенёчке и наблюдали.

Разумеется, они не только собирали, но и уплетали черешню за обе щеки. Но до обеда почти обобрали три дерева, и каждый честно унёс свою долю домой.

Когда Любовь Семёновна увидела кадки, наполненные с горкой, глаза у неё разбежались в разные стороны.

— Вы это собрали всего за три часа? — поразилась она, глядя то на собранную черешню, то на деревья. — Так вы сегодня сможете всё собрать.

— Бабушка, — я нахмурилась, — ну какой «всё»? Мы жутко устали, и на сегодня хватит.

Люся после моих слов покрылась красными пятнами, а Любовь Семёновна вздохнула с сожалением, но потом расплылась в улыбке.

— Конечно, можно и завтра. А сейчас давайте пообедаем, а после почистите черешню.

— Что сделаем? — переспросила я.

— Ну как что? Помыть и вынуть косточки. Я варенье буду делать.

— Все-все? — ошарашенно переспросила я, прикидывая фронт работ.

— Ну конечно, пропадёт ведь.

— А есть какая-нибудь приспособа для этого? Или чем вынимать косточки? Не пальцами ведь.

В прошлой жизни я из черешни варенье не делала, но точно знала, что какой-то станочек имелся.

— Конечно! — закивала Любовь Семёновна, поковырялась у себя в голове и протянула мне шпильку для волос.

— Этим? — вероятно, мои глаза полезли на лоб.

Любовь Семёновна снова закивала.

Епрст! Съездили к бабушке на блины.

Глава 22

Покормила нас бабушка, как на убой. Полные миски борща, на второе — жаркое и компот с пирожками. Люся сидела, отдувалась уже после первого, а в меня влезло всё, хотя и встала из-за стола, как беременный таракан.

— А теперь на черешню, — улыбаясь, сказала Любовь Семёновна, когда мы выбрались на улицу.

Мы тяжко вздохнули и, понурив головы, отправились в огород к кадкам. Половинка пирожка, которую я подкинула псу, исчезла, и я кинула ему вторую часть. Туман в этот раз не стал мудрить, а сразу заглотнул угощение и приветливо повилял хвостиком, показывая, что он готов к конструктивному разговору. Я достала второй пирожок и, подойдя ближе, протянула его, держа кончиками пальцев. Пёс размышлял всего несколько секунд, неуверенно шагнул вперёд и потянулся к угощению. Цепь оказалась короче, поэтому я наклонилась вперёд, и Туман аккуратно перехватил пирожок зубами. Вернулся к будке и почти мгновенно схомячил. Ну вот, первое знакомство, можно сказать, состоялось.

— Зря ты его пирожками кормишь, — раздался голос, и я, обернувшись, увидела Свету. Вероятно, когда Володя женился, в доме сделали перегородку и вывели ещё один выход на улицу. Но, мать твою, Света стояла и сладко потягивалась в час дня!

— Володя тоже дома? — поинтересовалась я.

— А где ему быть, — пожала плечами Света, — спит ещё.

— Замечательно, — обрадовалась я, — поднимай его. Нужно черешню почистить от косточек. Вчетвером быстро управимся.

— Вот ещё, — Света снова потянулась, — мы сейчас на день рождения уйдём. И вообще. Любовь Семёновна в прошлом году делала варенье с косточками. Очень вкусно. Если тебе больше нечего делать — чисть, — она развернулась и скрылась за дверью.

— Хорошенькое дело, — сказала я, — Люся, тормози. Сейчас уточню кое-что.

— Ну, — протянула Любовь Семёновна, когда я задала ей вопрос по поводу варенья, — не обязательно, конечно. Можно и с косточками. Хотела баночек десять закрутить чистых.

— Ну тогда мы одну кадку почистим, — согласилась я.

Всё равно больше никто этого делать не будет, и уж точно не дядя с тётей, которые и вовсе неродные. Как выяснилось, мы бы все пять кадок никак не успели бы. Только с одной провозились почти четыре часа, но бабулька осталась довольна. Она-то довольна, а вот что делать с руками, кто бы рассказал. Кроме хозяйственного мыла, в доме больше ничего не было, а им можно было тереть ладони до посинения.

Любовь Семёновна просто отмахнулась, заявив, что через несколько дней само сойдёт, но мне тихо верилось.

Была бы в своём времени, отыскала бы в интернете что-нибудь подходящее, а пока смотрела на бордовые ладошки и кривилась.

И, собственно говоря, не было бы со мной Люси, подхватила бы кошёлку и чесанула домой, но подруга с таким упорством принялась меня упрашивать остаться, что я махнула рукой.

Подумала, что она хочет отдохнуть от предков, но у Люси, как оказалось, были совершенно другие планы.