Привет Европа (СИ) - Лапышев Алексей - Страница 19

Дан получал от этого удовольствие почти физическое. Вот оно, будущее. Не на бумаге, не в списках, не в газетных восторгах. Вот оно — бегает, орет, подсказывает, ошибается, исправляет, рискует. Молодое, голодное, злое. Очень талантливое.

Гол пришел красиво.

Кадыров выгрыз мяч в центре — с характером, с треском по нервам соперника. Отдал на Корнеева. Тот мгновенно перевел правее, на Канчельскиса. Фланг растянул оборону. Дан в этот момент не дернулся сразу вперед, а наоборот — чуть задержался, будто выпал из эпизода. На это и клюнули. Защитник на мгновение потерял его из прямого контроля. Этого хватило.

Подача пошла не в лоб, а чуть назад, под линию вратарской. Дан вылетел туда из слепой зоны, опередил всех на полшага и в падении, почти полубоком, срезал мяч головой в дальний угол.

Сетка дернулась. Кутепов только рукой махнул с досадой.

— Ну конечно, — сказал он. — Я даже соскучиться не успел.

Смех, свист, выкрики, аплодисменты. Дан поднялся, пожал руку Канчельскису, потом Кадырову, потом Корнееву.

— Хорошо, — сказал он просто.

— Сам вижу, — ответил Кадыров. — Еще давай.

И он дал.

Еще несколько минут Дан крутил игру, успел тонко вывести Лемиша почти один на один, словил ответную шпильку от Никифорова, пару раз получил по ногам вполне по-дружески, то есть крепко, и в итоге покидал поле под общий гул — довольный, разогретый и почти счастливый.

Вот за это футбол и любят. За живой ток. За то, что даже тренировочная двусторонка может ощущаться как обещание большой эпохи.

После игры его облепили сразу — свои, знакомые, журналисты, кто-то из местных телевизионщиков, кто-то из спортивных газет. Слух о том, что Латин внезапно приехал к молодежке и успел забить, разнесся быстро. Такие новости у нас летали лучше голубей.

Первый вопрос был про гол. Второй — про ребят. Третий уже, конечно, про отъезд.

— Даниил, вы уезжаете в Европу. Уезжают и другие. Многие переживают: кто останется? Что дальше будет с нашим футболом?

Вокруг сразу стало чуть тише. Вопрос был неслучайный. И правильный, если честно. Его сейчас многие носили в голове, даже если не все умели задать без надрыва.

Дан вытер лицо полотенцем, чуть подумал и ответил спокойно, без позы. Потому что тут поза была не нужна.

— Останется молодежь, — сказал он. — Вот она. Прямо перед вами. Вместо нас? Нет, не вместо. После нас. И, если все сделать по уму, она будет сильнее нас.

Журналисты задвигались ближе.

— В смысле — сильнее?

— В самом прямом. Каждое следующее поколение должно быть сильнее предыдущего. Иначе мы зря все это затеяли. Надо не цепляться за свои места, а освобождать дорогу вовремя и помогать. Давать шанс, доверие, уровень, ответственность. Не упустить их. Вот это главное.

Он махнул рукой в сторону поля, где ребята еще не успели остыть и продолжали переговариваться, смеяться, спорить.

— Посмотрите, кто здесь. Кутепов. Никифоров. Онопко. Лужный. Асадов. Кадыров. Лемиш. Калитвинцев. Канчельскис. Саленко. Юран. Касумов. И это я еще не всех назвал. Их много. Очень много. Таланта столько, что проблема не найти, а выбрать. Главное — не потерять этот шанс.

— И вы уверены, что не потеряем? — спросили его.

Дан улыбнулся. Не нагло. Уверенно.

— Не потеряем. Если не начнем мешать тем, кто умеет играть. Если будем учить, а не душить. Если дадим им выходить и ошибаться. Если не испугаемся их молодости. И если будем помнить, ради чего играем. Тогда все будет. И большая сборная тоже. Лучшая команда мира должна оставаться лучшей командой мира.

— Вы сказали — большая сборная? Какая именно?

Он посмотрел прямо в камеры.

— Сборная России, — сказал он. — Какая же еще?

Вот после этого уже пошло дальше — блокноты, взгляды, быстрые перешептывания. Такие фразы летят далеко. Иногда дальше, чем хороший диагональный пас.

Но Дан не играл на эффект. Он и правда так думал.

Потом они еще посмеялись с ребятами, похлопали друг друга по плечам, обменялись обещаниями пересечься уже в сборной, в чемпионате, в жизни. Касумов, Кадыров, Лемиш и Асалов в итоге вообще увязались с ним в город.

— Все, — сказал Дан. — Бедные мои девчонки. Сейчас у них будет расширенный состав бедствия.

— А чего, — пожал плечами Лемиш. — Пять парней, пять девчонок. Красиво.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Дан. — Это не «красиво». Это «опасно».

Когда пятеро парней присоединились к пятерым девушкам, Волгоград сразу стал слышать их компанию издалека. И это было правильно. Такая орава не должна передвигаться тихо. Это уже не прогулка, это маленькое стихийное шествие радости.

Касумов был спокоен, как всегда, и именно поэтому опасен: он редко шутил, но если уж говорил, попадал точно. Кадыров горел даже в мирной обстановке, как будто кто-то внутри него постоянно подкидывал дрова. Лемиш мгновенно освоился и через пять минут уже спорил с Наташей так, будто они знакомы сто лет. Асалов оказался в хорошем настроении и сразу нашел общий язык с Машей, что само по себе было достижением: с Машей общий язык находился либо сразу, либо через пожар.

— Ну что, — сказал Дан, глядя на эту процессию. — Если нас сейчас увидит какой-нибудь бдительный гражданин, он решит, что в городе начался фестиваль.

— А что, нет? — спросила Маша.

— С тобой каждый день фестиваль, — ответил он.

Они гуляли легко, с удовольствием, без цели быстрее дойти. Волгоград раскрывался теперь уже не как памятник, а как живой город. Магазины, трамваи, люди, разговоры, жара, набережная, смех, запахи хлеба и пыли, свет на стеклах. Где-то хотелось остановиться и просто смотреть. Где-то — идти дальше.

Рынок нашелся сам. Такие места вообще не ищут — они втягивают.

— Ну все, — сказал Дан. — Я пропал.

— Это еще почему? — спросила Оля.

— Потому что вы сейчас начнете покупать.

— Конечно начнем, — удивилась Лена. — А зачем еще люди ходят на рынок?

Рынок был настоящий. С живым гулом, с продавцами, у которых каждый товар — лучший на свете, с горами овощей, с зеленью, с рыбой, с фруктами, с арбузами и, главное, с дынями. Вот на дынях компания и споткнулась душой.

Они лежали золотистыми грудами, теплые от солнца, пахли так, что даже человек без воображения сразу представлял себе счастье.

— Все, — сказала Маша. — Берем.

— Сколько? — спросил Дан, уже обреченно.

— Много, — ответили сразу несколько голосов.

— Это очень неточная единица измерения.

— А ты не умничай, — сказала Наташа. — Ты сильный, ты и понесешь.

— Прекрасно. То есть моя функция в отношениях окончательно ясна.

— Нет, — сказала Несса мягко. — Еще ты целуешься.

— Вот. Спасибо. Хоть кто-то видит во мне человека, а не грузовой транспорт.

Продавец дынь, услышав это, так расхохотался, что сам скинул им цену.

Выбирали долго, с азартом. Кадыров уверял, что только он умеет правильно стучать по дыне и слышать музыку зрелости. Лемиш заявлял, что Кадыров просто изображает сельскохозяйственного мага. Касумов молча взял одну, понюхал, кивнул — и продавец почему-то сразу признал его авторитет.

Купили дынь, помидоров, зелени, чего-то к ужину, чего-то к завтраку, и опять оказалось, что путешествие по воде чудесным образом превращается в кочевую экспедицию с продовольственным уклоном.

— Мы же в Европу идем, — сказал Дан, глядя на багаж.

— Вот и идем подготовленными, — спокойно ответила Оля.

— Нас там что, не кормят? — спросил он.

— Нас — не знаю, — сказала Наташа. — А тебя точно нет. Ты ешь как звено комбайнов.

Друзья ржали. Девчонки тоже. И Дан, конечно, тоже. Потому что все было правдой. Обидной, но вкусной.

А потом, как и положено нормальным людям летом у большой реки, их опять унесло к воде.

Пляж был широкий, теплый, с мягким песком и той особой волжской светлотой, которая не морская и не речная в чистом виде, а своя. Здесь не было бакинской соленой бесшабашности, не было островной оторванности, не было астраханской смешанной влаги с рыбным прищуром. Здесь была большая река и большой воздух.