"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 9

Это было прилично. Если этим распорядиться с умом — этого хватало на всё, что я планировал на ближайшие три месяца.

Если распорядиться с дураком — этого не хватало и на оборону Благовещенска.

Я закрыл книжку. Посмотрел на часы. Половина восьмого.

— Артемий!

— Здесь, ваше высокопревосходительство.

— Заложи коляску. Я к Селиванову.

— Слушаюсь.

Он метнулся вниз. Я допил чай, положил «Расписание» в портфель — кожаный портфель Гродекова, истёртый по углам, с двумя замочками. Накинул китель, нацепил шпагу. Посмотрел в зеркало. Старик в зеркале посмотрел на меня, чуть прищурился. Я ему подмигнул.

— Ну что, Николай Иванович. Поехали смотреть твой штаб.

Так я в первый раз сказал ему «Николай Иванович» — не как другому, а как почти что себе. Заметил это про себя сразу же, отметил. И поехал.

Штаб Приамурского военного округа стоял на Тихменевской улице, кварталом ниже моего дома, в большом двухэтажном здании из тёмно-красного кирпича, с белыми наличниками, с двумя медными вывесками по обеим сторонам парадного входа. Окна на первом этаже были забраны железными решётками — изнутри. У входа стоял часовой, нижний чин из стрелков, в зелёной гимнастёрке, с винтовкой Бердана на плече. Увидев коляску, он выпрямился, сделал «на караул» — это я понял по тому, что винтовка пошла перпендикулярно туловищу, упёрлась в плечо. Я сошёл, кивнул ему. Он стоял, как окаменевший.

В вестибюле меня встретил дежурный — молодой штабс-капитан с папкой, при виде меня вытянулся.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Андрей Николаевич изволят быть на втором этаже, в своём кабинете.

— Доложите, что я приехал.

— Так точно.

Он рванул вверх по лестнице. Я неторопливо пошёл следом — не догоняя, чтобы дать Селиванову полминуты на то, чтобы привести себя в порядок. Это, как всякий военный знает, важно: начальник никогда не должен заставать подчинённого врасплох, потому что подчинённый этого не простит.

Кабинет Селиванова оказался большим, светлым, с тремя окнами на Тихменевскую и одним — во внутренний двор. Карта Приамурского края, во всю стену, висела за столом — ярко раскрашенная, с флажками гарнизонов, со стрелками, обозначающими предполагаемые направления манёвра. Это была хорошая карта. Я её увидел и сразу понял, что Селиванов — серьёзный человек.

Сам он стоял посредине кабинета, в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Лет ему было за пятьдесят. Среднего роста, плотный, с короткой седеющей бородой, с твёрдым подбородком, с глубоко посаженными серыми глазами. Лицо у него было — лицо профессионального военного, без всякой петербургской мягкости: загорелое до бронзы, с морщинами от прищура, с резкой складкой между бровями. Он был похож на тех штабистов, которых я в семидесятые встречал в нашей академии им. Фрунзе — людей, выросших в полку, прошедших несколько кампаний, дошедших до штабной должности через ноги, а не через перо. С таким человеком надо было говорить прямо.

— Доброе утро, Андрей Николаевич.

— Доброе утро, Николай Иванович. Чему обязан?

— Я вас не предупредил, простите. Дело такое: у меня вчера было нехорошо с головой, доктор Кречетов посмотрел, говорит — переутомился. Я и сам это знаю. И вот, проснувшись поутру, я подумал: пора с вами обстоятельно поговорить, без бумаг, без докладов. Просто сесть и разобрать положение. Как старые люди разбирают.

Селиванов чуть приподнял бровь. Это был, как я понял, его способ выразить удивление.

— Извольте, ваше высокопревосходительство. Прикажете чая?

— Прикажу.

Он позвонил в колокольчик, появился вестовой — рослый унтер с подносом, как будто заранее был готов. Вестовой расставил на маленьком столике два стакана в подстаканниках, чайник, сахар, лимон, удалился. Селиванов сел напротив. Я заметил, что он не предлагает мне сесть в его кресло за столом, и одобрил — это значило, что он понимает, что сейчас разговор не служебный, а человеческий, и что субординация в этом разговоре пока на втором месте.

— Андрей Николаевич, — начал я. — У меня к вам один прямой вопрос. Положение в Чжили — вы его знаете не хуже моего. Я об этом думал последние недели и думаю всё больше. И мне хочется услышать от вас — без бумаг, как военный от военного — что у нас в округе через две недели, если в Чжили рванёт по-настоящему?

Селиванов на меня посмотрел. Посмотрел, я бы сказал, не то чтобы недоверчиво, а оценивающе. Так смотрит врач на пациента, от которого только что услышал жалобу, не очень совпадающую с тем, что он у этого пациента знает по анамнезу.

— Простите, ваше высокопревосходительство. Хочу понять вас правильно. Вы сейчас спрашиваете меня как — для предполагаемого донесения военному министру или для нашего внутреннего разговора?

— Для нашего внутреннего разговора.

— И что вы намерены с моим ответом делать?

— Слушать его, Андрей Николаевич. И думать. Не более того. Пока — не более.

Он помолчал. Отпил чая. Подержал стакан в руке. Я ждал — не торопил, не подсказывал. Это был тот момент, когда Селиванов имел полное право — и более того, обязан был, как штабист, — потребовать у меня разъяснений. И я не имел права на него обижаться.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Простите за прямоту. Это на вас не похоже.

— Объясните.

— Я при вас служу два года. В прошлом году у нас в августе было, насколько я помню, тоже волнение по поводу Чжили — государь император тогда тоже изволил беспокоиться, ходили слухи о готовящемся выступлении тайных обществ. Вы тогда изволили изречь — я хорошо помню, мы стояли вот у этого окна, — «Андрей Николаевич, не будем спешить. Петербург беспокоится один раз в полгода, и на нас, генерал-губернаторах, лежит обязанность не идти поперёд телеграфа. Если будет настоящее распоряжение — начнём; до распоряжения — бережём силы и казну». Я тогда с вами не согласился, но подчинился. Сейчас, простите, вы садитесь со мной разговаривать ровно об обратном. Я прошу разъяснить.

Я смотрел на него. Селиванов смотрел на меня.

Это, голубчик, был тот самый момент, к которому я готовил себя со вчерашнего вечера. И я к нему был готов.

— Андрей Николаевич, — сказал я ровно. — Я объясню. Я в августе прошлого года был, по совести говоря, прав. Тогда тревога шла из Петербурга, и она была в большой степени дворцовая — её ходом мы с вами управлять не могли, нашим действием в крае угасить её мы тоже не могли, и любое наше резкое движение тогда было бы воспринято как поддакивание мнению, которое через неделю переменилось бы. И оно, как мы помним, действительно переменилось. Я тогда поступил правильно. Я и сейчас не отказываюсь.

Селиванов слушал, чуть наклонив голову.

— А отчего же сейчас иначе, ваше высокопревосходительство?

— А сейчас иначе. Сейчас, Андрей Николаевич, тревога идёт не из Петербурга, а из Пекина и Тяньцзиня. Вы читали последние донесения наших консулов в Гирине и Цицикаре? Я читал. По их сведениям, общество «И-хэ-туань» расширяет район действий, переходит из южных уездов Чжили в северные, к самой границе Маньчжурии. Это раз. Два — у меня в крае под охраной русской армии находятся работы Общества Восточно-Китайской железной дороги. Если дело обернётся скверно, ответственность за охрану ляжет на меня, и спрашивать будут с меня, а не с Петербурга. Три — у меня по ночам стоит перед глазами одно. Карта округа и сроки. Если в Чжили рванёт, то по моим соображениям у нас от первого выстрела до того момента, когда нашей помощи будут ждать в Маньчжурии, будет недель восемь. От первого выстрела до того момента, когда нашему берегу под Благовещенском станет действительно горячо, — недель шесть, может быть, пять. Восемь недель — это срок, за который округ из теперешнего состояния можно привести в готовность. Шесть недель — уже едва. Меньше — нельзя.

Я отпил чая, подержал паузу.

— Я не зову вас, Андрей Николаевич, начинать что-либо немедленно. Я зову вас — со мной вместе — думать. Чтобы у нас в столе лежало то, чего сейчас нет: ясное представление, что мы делаем в случае осложнения. Бумага. Расчёт. Расписание. Чтобы в тот день, когда из Петербурга придёт «приступайте», мы с вами не садились первый раз думать, как нам перебросить батальон из Никольск-Уссурийского в Айгунь, — а доставали готовый план. Это, формально, бумажная работа. Это, формально, разрешения не требует. И это, по факту, и есть то самое, чего у нас сейчас нет и что мы можем сделать прямо сейчас. Согласны?