"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 75

— Спасибо, Роман Исидорович.

— Не за что.

Через двенадцать минут Шварц вошёл в кабинет.

Он был в обыкновенном офицерском кителе, в очках, с тонкой папкой под мышкой. Поклонился.

— Ваше высокопревосходительство. Господин начальник сухопутной обороны.

— Иван Семёнович, — сказал Кондратенко спокойно. — Николай Иванович мне передал содержание Вашего вчерашнего разговора в Мукдене. Прошу Вас сесть и доложить мне с документами всё, что у Вас по двум казематам форта номер два.

Шварц посмотрел на Кондратенко. У него на лице появилось то, чего я в Мукдене у него не видел: облегчение. Он, видно, очень не хотел, чтобы этот разговор шёл через мою голову, не доходя до Кондратенко. Он хотел, чтобы Кондратенко знал.

— Слушаюсь, Роман Исидорович.

Он сел в третье кресло у столика. Положил папку на колени. Открыл.

И докладывал двадцать минут.

Доклад был обстоятельный. Шварц поднял из своей папки три накладных за лето тысяча девятьсот второго года; своё рабочее донесение на имя начальника крепостной канцелярии от двадцать первого июля того же года, в котором он указывал на недостачу цемента и испрашивал распоряжения; копию устного распоряжения, записанного им же на полях этого донесения почерком: «Из крепостной канцелярии 23.07.02 ответ: продолжать с имеющимся, добавляя песку. Полковник Григорович (адъютант) на словах». И три собственных расчёта по прочности перекрытия, выполненных по обыкновенным инженерным формулам, с указанием, что два каземата на форте номер два — на бастионе номер два и на бастионе номер три — имеют расчётную прочность от номинальной семьдесят и шестьдесят восемь процентов соответственно.

Кондратенко слушал не перебивая. Когда Шварц закончил, он отложил папку и долго смотрел в окно.

Потом сказал:

— Иван Семёнович. Спасибо, что Вы это сделали сейчас. Поздно, но не слишком поздно. У нас впереди ещё несколько месяцев до возможной осады. Что мы можем сделать с этими двумя казематами?

— Роман Исидорович, по этим двум казематам у меня два варианта. Первый: разобрать перекрытия и переложить. Это работы на четыре месяца при полном содействии и при наличии цемента. Это, в нынешних обстоятельствах, нереально. Второй вариант: сверху на существующее перекрытие положить дополнительный слой бетона толщиной три четверти аршина с обыкновенным цементом и с арматурой из железнодорожных рельсов, которых у нас в Артуре сейчас лежит запас на сорок саженей пути. Этот вариант увеличит толщину защиты не до проектной, а выше проектной, потому что прибавляется уже к существующему. Это работы на полтора-два месяца. Цемент нужен в количестве сорока бочек. Рельсы у нас есть.

— Сорок бочек цемента. Это сколько денег?

— Восемь тысяч рублей.

Я наклонился вперёд.

— Роман Исидорович. Из моих ста пятидесяти тысяч это входит без всякого затруднения. Я выделю отдельной строкой. Восемь тысяч на цемент для казематных перекрытий. Через два дня цемент пойдёт из Владивостока. Через двенадцать дней он будет у Вас.

Кондратенко повернулся к Шварцу.

— Иван Семёнович. Готовьте проект усиления. Сегодня же. Завтра утром мы с Вами его рассмотрим у меня. Послезавтра я подписываю распоряжение, и Вы начинаете работы. К началу апреля казематы должны быть переделаны.

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Я завтра отдам распоряжение по всему восточному фронту: общая инспекция инженером Шварцем всех казематов на предмет соответствия перекрытий проектным толщинам. Если ещё где-нибудь обнаружится подобное, мы это будем переделывать одним порядком. Я не хочу удивляться второй раз.

— Слушаюсь, Роман Исидорович.

— Идите.

Шварц встал, поклонился, вышел.

Мы с Кондратенко снова остались вдвоём.

Кондратенко долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Это была половина моей крепости, которая могла рассыпаться от первого попадания, и я об этом не знал. Если бы Вы сюда не приехали, я бы об этом узнал в августе или сентябре, когда японцы начали бы пристрелку. И тогда было бы поздно. Я Вам этого никогда не забуду.

— Не нужно забывать. Достаточно достроить.

— Достроим.

Я помолчал. Потом сказал:

— Третий вопрос. У Вас в крепости с морским начальством согласовано или нет?

Кондратенко покривил губы.

— Витгефт со мной согласовывает. Стессель с морским начальством грызётся. Алексеев в Мукдене вообще не в курсе. Старк до конца января не выходил из своей каюты по болезни и не делал ничего. Сейчас Витгефт за командующего, и с Витгефтом я говорю по два раза в неделю. У нас с ним обыкновенный человеческий контакт. По существу.

— Это хорошо. С Витгефтом я завтра увижусь, в одиннадцать.

— Передайте ему, что я ему благодарен за прошлую неделю. Он мне передал бумагу о береговых батареях, которую я три месяца просил у Старка. Без Витгефта я бы её не получил.

— Передам.

Мы помолчали. Я допил чай.

— Роман Исидорович. И теперь предложение. Это не просьба и не приказ. Это предложение, которое Вы можете принять или отклонить, не объясняя.

— Слушаю.

— Я к Вам приехал не только ради сегодняшнего разговора. Я к Вам приехал, потому что считаю Вас человеком, который мне нужен не только в Артуре и не только в эту войну. Я считаю, что в России в ближайшие десять-пятнадцать лет будет совершён крупный передел всего государственного устройства. Не один, может быть, а несколько. Я хочу, чтобы в этих переделах рядом со мной стояли несколько человек, которым я доверяю. По военной части, по строительной, по морской. Вы один из этих людей. Я Вас прошу: после Артура, какой бы Артур ни вышел, оставаться со мной в связи. Не служебной, а частной. По обыкновенной почте, через моих курьеров, по особому шифру, который мы с Селивановым отдадим Вам сегодня же. Что бы со мной ни случилось, что бы ни случилось со страной, я хочу знать, что у меня есть Вы. И я хочу, чтобы Вы знали, что у Вас есть я.

Кондратенко долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в серых глазах появилось то, что бывает у людей, которые понимают больше, чем им сказано.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Ваше предложение принимаю.

— Спасибо, Роман Исидорович.

— Один уточняющий вопрос.

— Прошу.

— Вы говорите «крупный передел». Что Вы под этим понимаете?

Я подумал. Подержал паузу.

— Роман Исидорович. Я под этим понимаю то, что Россия в нынешнем своём виде долго не продержится. Я Вам не пророк, я этого никому не предсказываю и не желаю. Я просто старый человек, который посмотрел много стран и много порядков, и я вижу, что у нас в стране сейчас собрался такой запас несоответствий между тем, как живёт верх, и тем, как живёт низ, что этот запас в какой-то момент разрядится. Когда — не знаю. Как — не знаю. Какие у меня предчувствия — мои частные. Но я хочу подойти к этому моменту с людьми, на которых можно опереться. Чтобы разряд не привёл к худшему.

Кондратенко медленно кивнул.

— Я Вас понял. Я тоже об этом думал. Не в Ваших словах, но об этом же.

— Я знаю, что Вы думали.

— Откуда Вы знаете?

— Я Ваши работы по фортификации читал, Роман Исидорович. У человека, который пишет фортификацию так, как Вы её пишете, есть голова, которая шире своего предмета. Я по Вашим работам видел, что у Вас в голове есть и государственное.

Кондратенко чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, сухая, на одну секунду.

— Спасибо.

— Тогда мы с Вами договорились?

— Договорились.

Мы пожали руки.

Я вышел от Кондратенко в первом часу дня.

Северцов ждал меня в коляске у крыльца, с маленьким китайским мальчишкой, который ему рассказывал что-то на пиджин-русском. Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Как?

— Хорошо, Сергей Андреевич. Очень хорошо.

— Едем обедать?

— Едем.

Мы поехали в Дом проезжающих. Дорога шла по гребню сопки, и слева открывалась гавань — длинная, узкая, с двумя проходами, с эскадрой на внутреннем рейде, с десятками малых судёнышек у причалов, со складскими навесами по берегам. На внешнем рейде стояли два корабля. Я их за окном коляски не разобрал, но по силуэтам было видно — крейсера. На севере, на сопках за городом, виднелись серые камни первых сухопутных фортов.