Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 36

— Семён.

— Она назвала это имя, да. — Ройтман убрал файл. — Юридически там ноль: человек стоит на улице с букетом, хоть святых выноси. По существу — это называется «мы знаем твои маршруты». Я поменял ей нотариуса, машину, график и маршруты. И, Геннадий, я усилил то, что вы называете режимом: мои люди теперь возят её вдвоём.

— А по-хорошему, что это значит, Герман Аркадьевич? Ваш прогноз.

— По-хорошему — это значит, что клиент теряет управляемость, и его команда пробует всё подряд, от слёз до букетов. — Ройтман сел наконец за стол и сложил руки. — По-плохому… Знаете, за что я люблю пьяные голосовые? За предсказуемость. Пьяный Дроздов — открытая книга, местами матерная, но открытая. Меня беспокоит день, когда он замолчит. Молчащий клиент с его биографией — это уже не семейное право. Впрочем, не буду каркать, у дам сегодня хороший день. Идёмте, вас проводят. Виноград помойте, там кухня направо.

На кухню дверь открыла Елена. Я не видел её две недели и в первую секунду просто смотрел.

Серебро. Вот что изменилось. Оно и раньше пробивалось в её ауре тонкой нитью — сквозь пепельную усталость, сквозь сиреневый страх, который она носила годами, как вторую кожу. Теперь серебра стало столько, что оно держало весь фон, как каркас держит палатку. Усталость никуда не делась и страх никуда не делся, но они висели на серебре, а раньше серебро тонуло в них. На языке у меня встал вкус холодной чистой воды с металлической ноткой — так фонят люди, которые решились.

— Геннадий. — Она улыбнулась и отступила, впуская. — А мы как раз чай. Проходите. Лиза, смотри, кто пришёл!

Лиза сидела за столом с учебником и посмотрела на меня поверх него со сдержанным подростковым интересом. Настольную игру она приняла с вежливым «спасибо», а через десять минут уже раскладывала поле и командовала, кто каким цветом ходит. В игре я продул обоим, причём Лизе — с разгромом: она считала на три хода вперёд и вела статистику чужих ошибок. Я сказал, что с такими способностями ей прямая дорога в юристы. Лиза ответила, что юристов в её жизни теперь достаточно, она пойдёт в ветеринары.

— Она у меня всю жизнь животных таскала в дом, — сказала Елена, когда Лиза ушла в приемную Ройтмана с телефоном — докладывать подружкам итоги партии. — Олег не разрешал. Шерсть, грязь, блохи, «не положено по статусу». У депутата, говорил, дома должен быть порядок. — Она повела рукой по скатерти, разглаживая невидимую складку. — Двадцать лет я считала, что порядок — это когда все молчат. Сегодня в суде было шумно, Геннадий. И знаете, впервые за много лет — порядок.

— Герман Аркадьевич сказал, вы хорошо держались.

— Я держалась за его пиджак. Мысленно. — Она усмехнулась, и в усмешке было новое: самоирония, а самоирония из-под страха не растёт, ей нужна почва потвёрже. — А потом этот московский начал про мою нестабильность, и у меня внутри что-то щёлкнуло. Я подумала: господи, да я двадцать лет была стабильна как табуретка. Стояла, где поставили. Хватит, устала быть мебелью… Ой, простите, я вам чаю не налила.

За чаем она позвонила Светлане — по видео, с планшета. Экран мне эмоций не показывает, интерфейс через стекло камеры не работает, и слава богу: иногда полезно смотреть на людей как все. Но там и смотреть было достаточно. Светлана сидела на веранде романовской дачи, в растянутой кофте, с хвостиком, и рассказывала, что малыш научился залезать на нижнюю ступеньку крыльца, и теперь у неё вся жизнь проходит на этой ступеньке. Малыш в подтверждение протопал через кадр — деловито, с наклоном вперёд, как ходят люди в год, когда скорость уже есть, а тормоза ещё не завезли. Он добрался до планшета, обнаружил на экране Елену и приложил к ней ладонь.

И Елена засмеялась. В голос, легко, запрокинув голову. Я впервые слышал, как она смеётся, — за все месяцы, за все встречи, начиная с пакета из «Детского мира» на заднем сиденье. Смех у неё оказался молодой.

После звонка она ещё держала планшет в руках, глядя на погасший экран.

— Я ей комнату присмотрела, — сказала она. — Мысленно пока. Когда всё закончится и будут мои тридцать пять процентов, я хочу купить квартиру, обычную, двухкомнатную, и чтобы Света с малышом жили рядом, через двор. Лиза уже расписала, кто будет сидеть с маленьким по дням недели. — Она подняла на меня глаза. — Скажите честно: это глупые планы? Строить на деньги, которых ещё нет, жизнь, которой ещё не было?

— Это лучшие планы из всех, что я слышал за месяц, — сказал я честно. За месяц я слышал планы Орлова, планы Ройтмана и свои собственные. Конкуренцию они не выдерживали.

Уходил я в девятом часу, и у двери Елена вдруг сказала, глядя мимо меня, в коридор:

— Он ведь не остановится, Геннадий. Я его знаю. Пока он звонит пьяный — это он ещё в берегах. Страшно станет, когда протрезвеет и замолчит. — Она перевела взгляд на меня. — Вы там берегите себя. И людей своих берегите. Он злопамятный на тех, кто помогал.

Я пообещал. Обещание вышло легче, чем ему полагалось весить, и я думал об этом всю дорогу до парковки. Ещё я думал о том, что за один день два очень разных человека — адвокат с тридцатилетней практикой и женщина, двадцать лет прожившая с Дроздовым под одной крышей, — сказали мне одно и то же почти слово в слово. Когда эксперт и очевидец сходятся в прогнозе, прогноз стоит принимать к исполнению.

В тот же вечер, в Серпухове, Олег Константинович Дроздов не пил.

Это было главное событие дня, хотя не знал о нём никто, кроме него самого. Бутылка стояла в баре нетронутая. Дроздов побрился — впервые за неделю тщательно, с горячим полотенцем, как в парикмахерской у Гарика, куда он ходил двадцать лет. Надел свежую рубашку. Посидел за столом, глядя на стопку судебных бумаг, и убрал их в ящик — ровно, уголок к уголку.

Записная книжка лежала во внутреннем кармане пиджака со вчерашнего дня. Он не доставал её и не проверял: страницу, которая была нужна, он выучил ещё позавчера ночью.

В одиннадцатом часу он спустился в гараж, сел за руль сам — водителя отпустил ещё днём — и выехал в сторону промзоны за старым мясокомбинатом. Ехал спокойно, по правилам, дважды пропустил пешеходов. У ворот бывшей автобазы, где из четырёх фонарей горел один, он остановился, погасил фары и посидел в темноте. Потом достал телефон, набрал номер по памяти и сказал в трубку коротко:

— Это я. Открывай.

Створка ворот отъехала. Машина депутата закатилась внутрь, и ворота закрылись за ней без лязга — петли здесь смазывали.

Пробыл он там двадцать пять минут. Вышел один, сел, выехал. На обратной дороге остановился у круглосуточного магазина, купил минеральной воды и выпил половину бутылки прямо у кассы, длинными глотками. Кассирша потом вспоминала, что мужчина был вежливый, «из начальства», и что руки у него были спокойные. Это она отметила особо, сама не зная почему: у ночных покупателей руки обычно суетятся.

Про автобазу я, разумеется, ничего не знал. Знал я другое, из общей теории: человек, у которого за месяц сгорело всё — репутация, брак, покровители, бизнес под оценкой, — опаснее человека, у которого всё в порядке. Тому есть что терять, и страх потери держит его в рамках. Этому рамки больше не нужны. В охотничьих байках, которые я слушал когда-то на корпоративной охоте в Тверской области, это формулировали коротко: раненый кабан страшнее целого. Я тогда кивал из вежливости. Теперь кивал по существу — тем более что кличка из девяносто седьмого года, всплывшая в бабушкиных архивах, рифмовала эту поговорку с нашей историей почти издевательски.

Фраза Елены засела во мне заусенцем, и вечером, уже дома на Ворошилова, я сделал то, что аналитик внутри меня оформил как «недорогую страховку», а Гена — как «звонок мужикам».

— Толь, привет. Не разбудил?

— Обижаешь, шеф. Я ведомость твою перечитываю перед сном, как поэзию. Чего хотел?

— Слушай, у нас неделя такая… насыщенная. Сделай завтра несколько вещей. Проверь, что все камеры пишут и облако не переполнено — особенно та, что на въезде. Скажи Косте из «Щита», пусть тревожную кнопку протестируют, давно не дёргали. Табличку «Видеонаблюдение» на ворота повесь наконец, она с марта в подсобке стоит. И мужикам скажи, чтобы чужих у ворот не приветствовали.