Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 3

— Ипотека выплачена, — подтвердил я. — Сосед вон в панцире от чужой улитки, вторичка.

У поваленной пальмы мы остановились. В сумерках над кустами у скалы зажглись первые светляки — редкие, штучные, каждый со своей траекторией. Лера следила за ними молча, и я видел, как у неё в ауре золото медленно темнеет до вечернего, глубокого тона, каким горит лампа под абажуром.

— Я в детстве думала, что светлячки — это выдумка, — сказала она. — Как жар-птица. У нас в городе их не было. Папа обещал свозить в деревню показать, но всё время был не сезон, поставки, завод. Так и не свозил.

— Теперь считай, что свозил я. С опозданием и в другое полушарие, но по сути обещание выполнено.

— Засчитано. — Она взяла меня под руку, и мы пошли обратно на свет нашей террасы, единственный жёлтый огонёк над тёмной водой.

Ужинать не хотелось — обед Розы держал оборону до темноты. Мы доели лишь манго на террасе, Лера уснула в девятом часу, на середине фразы про завтрашний рынок, честным сном человека, отработавшего восторг полной смены. Я перенёс её под балдахин, накрыл простынёй и вышел на террасу.

Ночь стояла звучная. Цикады пилили свой бесконечный материал, в саду щёлкал геккон, из деревни доносился чей-то смех пополам с караоке, а под террасой кто-то маленький сосредоточенно возился в сухих листьях. Над бухтой висели звёзды в количестве, от которого городской человек первые минуты испытывает лёгкое головокружение: их было попросту слишком много, и Млечный Путь лежал через всё небо внятной светящейся дорогой, а не бледным слухом, как над Серпуховом.

Я сел в плетёное кресло и какое-то время не делал вообще ничего — занятие, которому мне ещё предстояло учиться. Внизу дышала бухта. Вода в темноте была слышнее, чем днём: она перебирала камни у скалы, вздыхала на песке, вела свою бесконечную бухгалтерию. Где-то в деревне уснуло караоке. Петух Герман Аркадьевич молчал, накапливая силы для утренней арии.

Потом я всё же достал телефон.

Кошелёк открылся, как открывался всегда, — без эмоций. Цифра на экране не изменилась со вчерашнего дня и меняться сама не собиралась: сорок с лишним монет, спокойно лежавших в холодной темноте блокчейна, как лежит зерно в элеваторе. Дома я снимал с этого элеватора по чуть-чуть, мелкими траншами, на которые жила вся моя новая жизнь. Схема была отлажена и скучна, как хороший конвейер, и в скуке этой состояло её главное достоинство. Скучные деньги вопросов не вызывают. Вопросы вызывают деньги интересные, и за полгода я приложил немало сил, чтобы моими никто не заинтересовался. Здесь, в трёх часах лёта отсюда, в Маниле, ждал человек, подписывавшийся буквой K и готовый помочь провернуть операцию покрупнее — такую, после которой ангар, стройка и ещё пара планов из дальнего ящика переставали быть планами.

Встреча ждала послезавтра или днём позже — спешить было некуда. Я закрыл приложение, посидел ещё, слушая, как дышит бухта, и пошёл спать под марлевый полог, где тепло сопел самый ценный актив из всех, что у меня когда-либо были.

А в Маниле в этот час, в комнате над закрытым на ночь кафе, немолодой человек с внешностью школьного учителя закрыл переписку, снял очки и сказал сидевшему напротив племяннику единственную фразу, которую тот запомнил:

— Русский подтвердился. Клиент серьёзный, готовь чистый канал. И скажи Марвину, чтобы в четверг его люди не подходили к кварталу даже курить.

Глава 2

Герман Аркадьевич запел в четыре пятьдесят.

Он взял разбег из-под террасы, вывел первую ноту, прислушался к себе, остался доволен и выдал полную версию с повторами. Из соседних дворов ему ответили коллеги, и минут пять над бухтой шла перекличка, по сравнению с которой московский двор с сигнализациями показался бы залом филармонии.

— Гена, — глухо сказала Лера из-под подушки. — Купи у хозяйки этого солиста. Мы его съедим.

— Он нас переживёт. Такие голосовые связки просто так не отдают.

— Тогда купи мне беруши.

— Ты их выложила при взвешивании. Сказала — лишний вес.

Из-под подушки донеслось глухое ворчание на тему того, кто и что говорил при взвешивании, и через минуту сменилось ровным дыханием: досыпать Лера умела в любых акустических условиях. А я лежал и смотрел, как сквозь марлевый полог наливается рассветом окно. Спать не хотелось совсем, и это было новое, забытое «не хотелось» — без будильника внутри, без списка на день, прибитого к потолку над кроватью. Я встал, сварил в мятой джезве, найденной на кухне, кофе из пакета с надписью «Barako» и вышел с чашкой на террасу.

Бухта в этот час была перламутровой. Вода лежала гладко, без единой морщины, и в ней отражалось всё небо целиком, отчего мир на несколько минут стал двухэтажным. По этой глади далеко-далеко шла лодка с рыбаком, стоявшим в полный рост, и от неё расходился длинный ровный след, как от пальца по запотевшему стеклу. Кофе «Барако» оказался крепким и простым, с дымком. Герман Аркадьевич прохаживался по перилам дальнего края террасы и косился на меня одним глазом, как будто я задолжал ему за постой.

Такого утра у меня не было никогда — ни в одной из двух жизней.

На рынок в городок мы поехали к восьми, на трицикле — мотоцикле с коляской под жестяной крышей, представлявшем здесь весь общественный транспорт сразу. Водитель по имени Бонг гнал по грунтовке с лихостью, за которую в Серпухове у него бы отобрали права навсегда, и при этом успевал здороваться со всеми встречными, включая буйвола.

Рынок начинался с рыбных рядов, и ряды эти стоили дороги. На козлах, на льду, на пальмовых листьях лежал утренний улов во всей красе: тунцы с перламутровым отливом и хвостами, как серпы, полосатые каранксы, красные лутьяны, груды серебристой мелочи, кальмары, менявшие цвет прямо на прилавке, и крабы, связанные хитрым узлом, чтобы не разбежались. Торговки перекликались через ряд, зазывали, смеялись. Интерфейс мой развернулся было по служебной привычке и остался без работы: ауры вокруг стояли ровные, чистых открытых цветов, без городской ряби и двойного дна. Люди продавали рыбу, радовались утру, подтрунивали друг над другом. Читалось это, как детская книга с крупными буквами, и глаза мои, полгода щурившиеся на мелкий шрифт чужих намерений, отдыхали здесь по-настоящему.

Лера в рыбных рядах развернулась во всю ширину своей закупочной натуры. Двумя выученными у Розы словами — «магканó по?» и «саláмат» — она производила фурор в каждой точке. Торговки расплывались, сбрасывали цену без боя, подкладывали лишнего и норовили познакомить её со своими сыновьями, невзирая на моё присутствие.

— Этот, — Лера указала на тунца среднего калибра, глядевшего на нас удивлённым свежим глазом. — Ген, посмотри, какой красавец. Возьмём целиком?

— Целиком в нас не влезет даже с Бонгом.

— Половину. — Она подняла палец, вспоминая, и выдала третье слово: — Калахáти!

Торговка засмеялась, взмахнула ножом, и через минуту у нас была половина тунца, завёрнутая в лист банана, а у Леры — новая подруга по имени Мален, взявшая с неё слово прийти завтра за креветками.

На выходе из рыбных рядов обнаружился закуток, где на земле стояли плетёные корзины-колокола, и под каждым сидел петух. Петухи были не чета нашему Герману Аркадьевичу — сухие, поджарые, с бешеным жёлтым глазом, и держались они, как спортсмены перед взвешиванием. Возле корзин сидели на корточках мужчины и вели неспешные разговоры, поглаживая своих бойцов по спинам.

— Это что, петушиный рынок? — тихо спросила Лера.

— Бойцовый. Сабонг, петушиные бои. Тут это национальная страсть, легальная и уважаемая: у арен свои трансляции, у петухов — родословные длиннее, чем у иных королей.

— Откуда ты… — Она махнула рукой. — Ютуб, поняла. Пойдём отсюда, а то я начну болеть за всех сразу.

Дальше были ряды овощные и фруктовые, и там мы застряли надолго. Манго здесь продавали вёдрами, авокадо — размером с гранату, зелень лежала охапками, как сено. Лера перепробовала всё, что давали пробовать: джекфрут, рамбутаны, мангостины, маленькие толстые бананы, помело с розовой мякотью. К концу ряда она несла два пакета, я — четыре, и Бонг, встретивший нас у выхода, оценил улов одобрительным цоканьем.