Таксист из Forbes 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 4

— И не врал. — Ройтман побарабанил пальцами по столу. — Поэтому отказывать надо так, чтобы он не счёл вас ни слабым, ни наглым. Слабого он дожмёт, наглого — накажет из принципа. Нам нужно третье: деловой человек, который видит выгоду и берёт её, но контроль не отдаёт. Это Орлову как раз понятно и даже уважаемо.

— Поставки.

— Именно. — Он слегка улыбнулся. — Вы отделяете зерно от удавки. Доля в капитале — удавка, её мы возвращаем с благодарностью. А закупка дешевле на пятнадцать процентов — зерно. Его мы берём. Отдельным договором поставки. Никакого доступа к вашим цифрам, никакого совладения, никаких его людей в вашем боксе. Чистая коммерция: он вам — запчасти по своей цене, вы ему — объём заказа и регулярность. Он зарабатывает на обороте, вы — на марже. Оба в плюсе, и при этом «Диагност» остаётся ваш до последней гайки.

Я катал это в голове. Складывалось ровно. Орлову я давал заработать. Себе я оставлял дело целиком. И отказ при этом выглядел не отказом, а встречным предложением — деловым, без обид, без перейдённых черт.

— Он спросит, почему без доли, — сказал я.

— А вы ответите правду, только повёрнутую нужным боком. — Ройтман развёл руками. — Что «Диагност» — дело семейное, что вы принципиально не пускаете в капитал никого, даже на процент, потому что обожглись с прошлым партнёром. У вас же был партнёр в «Гена-Сервисе»? Был. Простите, но сгорел вместе с сервисом — в прямом смысле. История проверяемая, печальная и совершенно правдивая. Орлов на такое купится, потому что она человеческая, а он, при всей своей стали, человек.

Лёха. Я на секунду осёкся. Использовать Лёху как аргумент в переговорах было погано — но Ройтман прав, история настоящая, и Гена действительно после того пожара никого бы в долю не взял. Я мысленно попросил у Лёхи прощения и кивнул.

— Логично.

— И последнее. — Ройтман снял очки совсем, потёр глаза. — Орлов, насколько я знаю, не любит уступчивость. Если вы сразу скажете «да на поставки», он решит, что нашёл мягкое место, и начнёт давить дальше. Поэтому возьмите паузу, которую он вам дал…

— До среды, — напомнил я.

— Используйте их все. Позвоните в среду, не раньше. Дайте понять, что думали, считали, взвешивали. Что решение далось вам трудно. Человеку всегда дороже то, что он получил не сразу. Это и в любви так, и в бизнесе.

— В любви у меня как раз свежий опыт, — сказал я.

— Вот и переносите. — Он усмехнулся, и серебро в ауре потеплело. — Принцип один.

Я допил чай. Лимон осел на языке кислинкой, перебивая остатки утреннего кофе.

— А по Дроздову что? — спросил я. — Раз уж я здесь.

— По Дроздову — лежим. — Ройтман надел очки, снова стал сухим и собранным. — Папка готова, в сейфе, перепроверена. Светлана нигде не названа, хода не делаем. Ждём, когда у Елены дом опустеет — сын на практику, дочь в лагерь. Как разъедутся дети, так и начнём разговор с депутатом. Не раньше. Спешка тут — единственный способ всё испортить.

— Понял. Дети в начале лета разъезжаются.

— Вот к началу лета и поговорим. — Он встал, давая понять, что аудиенция близится к концу. — А Орлову, Геннадий Дмитриевич, ответьте красиво. У вас получится. Вы, я заметил, умеете говорить «нет» так, что человек ещё и благодарит.

— Опыт, — сказал я, поднимаясь.

— Чувствуется, что большой. — Он пожал мне руку. — Для таксиста — подозрительно большой. Но я, в отличие от Орлова, пробелы уважать научился. Идите. И в среду непременно расскажите, как прошло.

Я вышел на Тверскую. День стоял серый, низкий, и над крышами висела водохранилищем готовая протечь хмарь. Я застегнул куртку, прикинул маршрут до парковки и поймал себя на простой мысли: мне не надо было решать проблемы в одиночку. За спиной была Лера со своим Володей и газетой, был Ройтман с его сейфом и зелёной лампой, был даже Захаров где-то в подольском парке со своими голубями.

Команда. Маленькая, разношёрстная, наполовину не знающая, кого защищает. Но команда.

В прошлой жизни у меня был этаж службы безопасности и совет директоров. Толку, как выяснилось на глубине двадцать три метра, оказалось ноль. А тут — таксист, адвокат с Тверской и бывший опер с газетой. И как-то спокойнее.

Я сел в «Киа», завёл мотор. До среды было время. До начала лета — чуть больше месяца. До хорошего разговора с Орловым — ровно столько, сколько надо, чтобы он подумал, будто я мучительно сомневался.

Но я не сомневался, я уже всё решил, ещё в его машине, на симферопольском шоссе. Но об этом Вадиму Сергеевичу знать было незачем.

Пробелы он, видите ли, не любит. Ну и зря. В пробелах вся соль.

Глава 3

Из Москвы я выехал глубоко после обеда. Лера осталась воевать в своем офисе, Ройтман — готовился к очередному судебному заседанию, а я остался сам с собой и часом трассы до Серпухова.

Ехать порожняком не хотелось. Не из жадности — просто, когда едешь один, в голове сразу включается всё то, о чём думать не хочется. Орлов, Каспарян, среда, дедлайн. Лучшее средство от собственных мыслей — чужой пассажир на заднем сиденье. Так что я ткнул в приложение и выставил себя свободным и маршрутом в Серпухов.

Заказ упал почти сразу. От Южки до Чехова. Тысяча девятьсот, межгород. Меня устроило — мне всё равно в ту сторону.

Подобрал я её у метро. Женщина лет сорока пяти, в тёмно-синем пальто без единой лишней складки, с большой кожаной сумкой, которую она держала обеими руками, как держат не вещь, а опору. Села назад, поздоровалась ровным голосом, назвала адрес, хотя он и так светился у меня на экране.

— Поехали, — сказал я и тронулся.

Она молча смотрела в окно. Я потянулся к ней интерфейсом на втором светофоре. И вот тут я слегка завис.

Аура у неё была плотная, ровная, можно даже сказать, что грамотно собранная, будто человек годами учился держать себя в одном тоне. Серо-стальной верхний слой, спокойный и гладкий. Профессиональная такая поверхность, отполированная до зеркала. А вот под ней, у самого основания, медленно шевелилось что-то совсем другое. Тусклый сине-серый ил. Застоявшийся и очень давний. А еще была тонкая, едва заметная нить — не тревоги даже, а усталости такой глубины, что она уже перестала быть эмоцией и стала фоном.

На язык мне капнуло холодным металлом и чем-то лекарственным. Вроде валерьянки, которую пьют не от случая, а курсом.

Я знал этот рисунок. Человек, который очень хорошо умеет себя держать, и очень давно никто не спрашивал, а каково ему держаться.

Минут пять ехали молча. Она так и продолжала смотреть в окно, я же — на дорогу. Обычно я в такие моменты не лезу. Хочет человек тишины — пусть будет тишина, я не аниматор.

Но потом у неё зазвонил телефон.

Она ответила, и голос у неё мгновенно поменялся. Стал тёплым и мягким, и… профессионально внимательным.

— Да, Марина Леонидовна… Угу… Я понимаю, что вам тяжело… Давайте мы это вынесем на сессию, хорошо? Не накручивайте себя сейчас, вы молодец, что заметили это состояние… Да. Да. До четверга. Берегите себя.

Положила трубку. И вся теплота схлынула с неё, как вода с клеёнки. Аура снова собралась в серую гладь, а ил внизу качнулся сильнее.

Психолог. Ну, или кто-то из этой породы. Я мысленно хмыкнул.

— Тяжёлая работа, — сказал я, не оборачиваясь. — Целый день чужое на себя грузить.

Она глянула на меня в зеркало заднеговида. Не зло — оценивающе.

— С чего вы взяли, что я что-то на себя гружу?

— Да так. — Я пожал плечами. — Голос у вас по телефону был один, а как трубку положили другой стал. Вы человека успокаивали, а сами выдохнули, после беседы, как будто гирю с плеч сняли. Я людей целыми днями вожу, насмотрелся.

Она помолчала.

— Вы наблюдательный.

— Работа такая. Я ж, по сути, тоже немножко психолог. Только кушетки нет, баранка есть.

Она усмехнулась. Коротко, без веселья, но искренне. Серая гладь чуть дрогнула.

— Я психотерапевт, — сказала она. — Двадцать лет. Так что да, профессия отчасти общая.