Таксист из Forbes 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 22

— Пока?

Он помолчал секунду.

— Скажу вам одну вещь. Один раз и без деталей. — Голос опустился на полтона, стал тише, доверительнее, и от этого мне почему-то сделалось не по себе. — Тот материал, что вы в первый раз принесли, в парк, — он ушёл наверх. Я вам говорил. Но не сказал, насколько высоко. Темой занялись плотно. Не я. Куда выше. Там, где по пустякам не шевелятся.

Я молчал, держа трубку у уха.

— К чему я. Вы запустили штуку, которая дальше едет сама. Без вас. И затормозить её вы уже не сможете, как ни старайтесь. Так что если у вас где-то теплилась мыслишка в нужный момент отыграть назад, передумать, тихо всё подмести, — выкиньте её. Опоздали. Колесо завертелось.

Внутри что-то устало согласилось. Я ведь и сам это понимал и буквально только что об этом думал. Но когда тебе это проговаривают вслух, спокойно, человек с погонами Захарова, — оно как-то иначе оседает. Тяжелее.

Джинна я выпустил. Бутылку выбросил. Обратно не запихнёшь.

— Я назад и не собирался, — сказал я. — Мне нужно, чтобы Каспарян сел. Тут ничего не поменялось.

— Вот и хорошо. — Я услышал, как он усмехается одними губами. — Тогда мы по-прежнему тянем в одну сторону. Думайте над верхушкой, Геннадий. Не торопитесь, но и не затягивайте. Всего доброго.

И положил трубку.

Я посидел в машине, глядя на серый забор соседнего двора. Внутри было пусто и гулко. Так бывает после большого хода, когда отступать уже поздно, а вперёд лезть боязно.

Джинна я выпустил. И джинн этот теперь летел куда-то очень высоко, к людям, которых я в глаза не видел и которые занимались Артуром всерьёз. А я торчал в арендованной «Киа» во дворе серпуховской хрущёвки и понимал простую вещь. От меня теперь зависел не сам запуск. Запуск уже состоялся. От меня зависело только одно — в какой момент я выкачу Артуру финальный счёт.

Зараза. А ведь именно этого я и добивался.

Домой я поднялся уже в сумерках.

Поставил чайник — наверное, в пятый раз за день — нарезал хлеба, выгреб из холодильника остатки сыра и колбасы. Ужин холостяка, ничего выдающегося. Тело после бани просило не разносолов, а просто чего-нибудь закинуть внутрь и лечь спать.

Я ел бутерброды, запивая их чаем и гонял по кругу прошедший день. С утра — кофе с мужиками в предбаннике, вялые шутки, Пашкино помятое лицо. Потом Виталик с Дашкой во дворе, эта дурацкая тёплая картинка, от которой до сих пор где-то под рёбрами потягивало хорошим. Потом флешка, сортировка чужих грехов на кухне с подсолнухами, передача Игорю на парковке. И звонок Захарова в конце, который всё аккуратно подытожил: ну что, ребят, обратной дороги больше нет.

День вышел из двух половинок. В первой я обычный мужик, который попарился с друзьями и порадовался за соседа с его пацанкой. Во второй — игрок, который двигает фигуры против человека, заказавшего ему смерть на Мальдивах. И обе половинки — я. Я уже давно перестал разделять себя на Макса и Гену. Сейчас это один человек. И тот, что смеялся в купели под Пашкины вопли, и тот, что спокойно раскладывал компромат по двум стопкам.

Чудная из меня вышла конструкция. Ну и пусть. Главное, что она пока работает.

Я доел, сполоснул кружку с тарелкой, поставил на сушилку. Подошёл к окну. Двор уже утонул в темноте, светились редкие окна, под единственным живым фонарём кружила мелкая морось.Машины Виталика на месте не было — уехал куда-то, может, Дашку к матери в Тулу повёз. Хорошо, если так.

Я думал о бабушке. О той папке с её адресом и доверенностями, которая всплыла на флешке. Нужно будет с этим разобраться окончательно — стереть, переписать, развести по разным углам, чтобы ни при каком раскладе одна ниточка не тянула за собой другую. Я и так держу её на тонком волоске конспирации — деревенская клиентка, помощь старушкам, Люда, которой велено молчать. Незачем оставлять следы, которые сам же потом и буду проклинать.

Зазвонил телефон. Лера.

— Привет, банщик, — сказала она. — Ну как, отдохнул? Не сварился в своей парилке?

— Почти сварился. — Я улыбнулся в трубку, сел на табурет. — Но выжил. Пашка вот чуть не утонул в купели, но это уже его личные счёты с холодной водой.

— Кто такой Пашка?

— Друг. Морпех бывший, теперь у Серёги в ЦОДД работает. — Я помолчал. — Хороший мужик. Простой.

— Завидую, — сказала она. И в голосе правда мелькнуло что-то такое. — У меня вот ни одной подруги не осталось, с кем вот так можно. Думала, Инга есть. А оказалось — нет.

Я уловил, как у неё дрогнул голос на этом «Инге».

— Что там с ней? — спросил я.

— Да ничего нового. Улыбается, машет, лезет с заботой. — Лера вздохнула. — Я слежу, как ты сказал. Доступы айтишник подрезал окончательно. Жду, когда она дёрнется по-крупному.

— Дёрнется. — Я был в этом уверен. — Главное — не торопись и не выдавай себя. Кто торопится, тот ошибается.

— Учитель. — Она фыркнула, но беззлобно. — Ладно. Я чего звоню-то. Соскучилась. И ещё — помнится, ты говорил про юг, про отпуск?

Я подумал про юг. Про море, которого Лёха так и не увидел. Про Олю у деревянного креста. Про то, что мне ещё додавливать Дроздова, начать работу с Орловым, сдавать Каспаряна и чёрт знает что ещё разгребать.

— Говорил, — сказал я. — А раз говорил, то обязательно поедем. Только дай мне пару недель тут разрулить. И поедем.

— Обещаешь?

— Обещаю. — И, в отличие от многих своих обещаний за последнее время, это я твёрдо собирался сдержать. — Только ты мне напомни про море, если я опять закопаюсь в дела.

— Напомню, не сомневайся. — Она помолчала. — Ты, главное, береги себя там. Целую.

— И я тебя. Спокойной ночи, Лер.

Я положил телефон на клеёнку и ещё посидел в тишине.

День заканчивался. Длинный, странный, разъехавшийся надвое день — с баней и компроматом, с дочкой соседа и звонком из ведомства, которое я даже толком не мог назвать. Колесо я раскрутил. Назад его не загнать. Артур где-то там, в своей Москве, наверное, как раз сейчас глотает валидол и читает заключения почерковедов про письма из Катманду, не зная, что к нему уже едет кое-что посерьёзнее писем.

А я сижу в съемной хрущёвке на Ворошилова, пью уже почти холодный чай и думаю о том, что надо завтра стереть с флешки пару файлов про бабушку.

Из всех, кого я знал в прошлой жизни, ни один не поверил бы, что Максим Викторов может быть так спокоен, имея так мало.

Я допил чай, выключил свет на кухне и пошёл спать. Завтра будет новый ход. А сегодня — хватит.

Глава 11

Утро началось с того, что я полез искать документы Гены.

Не то чтобы я их прятал или потерял — просто за все месяцы в новом теле я ни разу не открывал нижний ящик тумбочки до конца. Там лежала картонная папка на резинке, потёртая по углам, с надписью «Документы» зелёной ручкой. Геннадий, видимо, любил порядок в бумагах больше, чем в жизни. Я вытряхнул содержимое на диван и стал перебирать.

Паспорт. Свидетельство о разводе. Трудовая книжка с последней записью двухлетней давности. СНИЛС, полис, военный билет с отметкой «Балтийск, ВМФ». Копия свидетельства о смерти Лёхи Курочкина — это я уже видел и отложил отдельно, не хотелось его трогать лишний раз. Какие-то квитанции, гарантийник на телевизор «Самсунг», даже инструкция к утюгу, аккуратно сложенная вчетверо.

Загранпаспорта не было.

Я перебрал всё ещё раз, медленнее. Потом потряс папку, заглянул в ящик, провёл рукой под бельём на полке выше. Пусто. Я сел на диван, держа в руках красную книжицу внутреннего паспорта, и сообразил простую вещь.

Гена за границей не был ни разу. Никогда. Тело, в котором я сейчас сидел, дальше Балтийска по службе да Москвы по работе не выезжало вообще. Загранника у него не было, потому что он ему был не нужен. Зачем таксисту из Серпухова загранпаспорт.

Я усмехнулся, глядя на подсолнухи на клеёнке через дверной проём.

Вот это поворот. Максим Викторов облетел планету по кругу раза три, считал часовые пояса как сдачу в магазине, держал в голове расписание частных терминалов в половине европейских столиц. А тело Гены за всю жизнь моря в глаза не видело. Балтийское не считается — там он его, скорее, ведром черпал на палубе, а не ногами в воде стоял.