Клинок Богини, гость и раб - Машевская Анастасия - Страница 56

Железногривый засмеялся – сначала осторожно, потом в голос:

– То есть Тидан отдает свою дочь в Орс?

– Тебя забавит то же, что и меня? – спросил Удгар.

– Не знаю о тебе, отец, а меня это не забавит. Скорее озадачивает. Я могу понять Тидана, он хочет для Майи уверенного будущего. Когда он избрал в зятья Архон, это имело смысл: две страны, единые верой, объединились бы в династическом браке. Но теперь Тидан хочет отдать девчонку христианам. Самым закоренелым христианам на всей карте Этана. Почему мне кажется, что что-то не так?

– Не знаю, но у христиан есть какая-то идиотская поговорка про то, что надо осеняться крестным знаменьем всякий раз, как тебе что-то кажется.

– Ох, отец, – протянул Агравейн, – думается мне, эта помолвка просто так не кончится. Алай Далхор – гордец, каких мало, он в жизни не допустит, чтобы кресло его любимой жены заняла язычница. Это же заденет его хваленое самолюбие до самых корней, и если Майя допустит какую-нибудь оплошность, он тут же примется мстить ее отцу. А Далхоры всегда берут реванш, это все знают.

– Ага, как и то, что ты, – Удгар ткнул пальцем в сына, – Агравейн Железногривый. Но я, твой отец, доподлинно знаю, что у тебя на голове обычные волосы. Пусть и жесткие.

Агравейн закатил глаза: король Удгар казался ему единственным во всем Этане правителем, который так скабрезничал с кем бы то ни было.

– Но в целом тут ты, конечно, прав, – согласился владыка. – Ладно, время покажет, чем кончится этот балаган. И если кончится, не допусти Мать, свадьбой, Майю останется только пожалеть.

– А собственной дочери тебе не было жаль, отец? – спросил Агравейн без тени упрека. – Ты ведь отдал Виллину тоже далеко не в Адани, не северянам и даже не в Яс. Ты отдал ее в Иландар, в христианские руки.

– Ну, не скажи. Христианин из Нироха, прямо скажем, никакой. Он так же чтит Всевластную, как и мы. Признаюсь, меня до сих пор в чем-то смущает этот брак, но Виллина счастлива, и я доволен. К тому же я согласился на этот союз во многом потому, что Нелла с Таланаром настаивали.

– Что?! – Для принца новость была неожиданной.

– Сын, как будущий правитель страны, поклоняющейся Единой Матери, ты должен обладать умением доверять мнению высших жрецов и жриц своей веры. Сирин и Тайи еще никогда не переходили дорогу Архону и не ставили палок в колеса Тандарионам. Нелла наш давний друг, Таланар мне что охранитель, он учил меня, когда я был юнцом. Эти двое не пожелают нам зла. И потом, если даже отбросить все сказанное, Сирин – одна из двух древнейших династий Этана. Такие редко ошибаются.

– Я удивлен, – признался Агравейн, округлив глаза. – Выходит, отдавая дочь в Иландар, ты скреплял дружбу с Ангоратом?

Удгар заулыбался, но ненадолго.

– Ангорат – это жречество и Боги, а Боги ни с кем не дружат. Но тут ты тоже прав, сын: удел детей из высших сословий в том, чтобы скреплять и объединять.

– Покупать и продавать, сказали бы торговцы.

Удгар не стал отрицать. Кивнув, ответил:

– Ну, в таком случае, раз уж на то пошло, дочери – монеты куда более ценные, чем сыновья: их можно обменивать намного раньше и гораздо дороже. Их можно и нужно продавать только старшим сыновьям, в то время как юношей женят на всех дочерях без разбору. Сыновей, по крайней мере, в Архоне и Ясе, всегда стараются женить на девице из государства, потому что нередко лояльность высокопоставленных чинов можно купить, только потешив их самолюбие. Если с этой целью предложить брак принцессы и какого-нибудь князя, то однажды какой-нибудь их сын или внук может учинить бунт, заявляя свои права на престол, что недопустимо. А вот брак принца и княжны – самое оно: и самолюбие потешено, и дочь королева, и ветвь династии сохранена без тени ущерба или опасности. В итоге все счастливы и довольны. Опять же взять будущую королеву из другой страны – не всегда безопасно. Я соглашался на подобное исключительно из дружеских чувств к Тидану. Если страна невесты будет вроде Иландара, где христиане и староверы шипят друг на друга, но в общем уживаются, – полбеды. А что, если родиной будущей архонской королевы оказался бы Яс? Малейшая жалоба – и Кхазар Яасдур не пожалел бы сил и уже через полгода высадился бы на наших берегах Тарса. С третьей стороны, если принцесса нашей веры окажется замужем за христианином, то ей быть не только заложницей и гарантом ненападения, но и наоборот – живой угрозой, что за плохое обращение ее отец или брат непременно примутся мстить.

– Другое дело, что я что-то не припомню таких жалоб, – проговорил Агравейн себе под нос, но так, чтобы отец слышал.

– Видишь ли, сын, принцессы крови не так часто бывают дурами. Они знают, что, если не станут держать язык за зубами, будет конфликт или даже война. И их чуткие сердца, тревожные за дорогих мужчин, заставляют сносить даже самых суровых мужей. На самом деле женщины всегда плачут только из-за мужчин.

Агравейн смотрел на отца то ли как на Бога, то ли как на придурка.

– Когда твоя мать говорила мне это, я смотрел на нее так же, но с годами понял, что Лана была права. Есть в народе давняя поговорка, что, выдавая замуж дочерей, даже старые враги мирятся. И знаешь, что здесь самое грустное?

Агравейн покачал головой.

– Сыновья всегда остаются с нами: живут под нашей крышей, едят за нашим столом, занимают наше место, продолжают наш род. И, как правило, совершенно нас не понимают, Агравейн, когда-нибудь ты узнаешь. Как не понимают и того, что род продолжает женщина. И часто это продолжение дается ей ценой собственной жизни. – Принц понял, что речь зашла о матери, которая умерла четыре года назад, не сумев разрешиться. – А дочери понимают, Агравейн. Так, как ни одна невестка в мире не сможет понять. Но дочерей – вот ирония – мы растим для чужой семьи. Чтобы и в той семье кто-то, глядя на нее, думал, что ни одна невестка не заменит ушедшей в чужой дом дочери. Мой отец говорил, что мир создан убийцами, но это неправда. Мир создан женщинами, потому что это они рожают убийц и воспитывают их; и они же рожают и воспитывают жертв. И потому они сами становятся жертвами. Думая обо всем этом, я нередко вспоминаю слова своей покойной тещи: если бы не природная стойкость женщин и не воля мужчин, которые отдают дочерей, едва у тех кровь пойдет, женщины бы уже давно наплевали на брак, спрятались на Ангорате и вообще отказались бы выходить замуж.

– Я помню нашу славную бабушку, – тихо выговорил Железногривый. – Мне странно слышать подобное от тебя. Мама очень тебя любила.

– А я – ее, но мы не о том говорим. Уясни, Агравейн: самое сильное и самое короткое счастье отца – пока не отдашь дочери. Дай Богиня тебе изведать его сполна.

– Надеюсь, так и будет, отец. – Слова Удгара наконец нашли отголосок в душе Агравейна и тронули струны в самом сердце. «Надеюсь, так и будет, – домыслил он про себя, – и Всесильная пошлет мне дочерей через Шиаду. Тогда они будут жрицами, и мне не придется их отдавать».

Вслух принц продолжил:

– Но для начала нужно жениться. Уже поздно, мне пора идти, а ты, между прочим, так и не сказал, когда моя свадьба, отец. – Принц встал.

Удгар отвалился на спинку стула, сцепив руки на солнечном сплетении:

– Как только мы с ее отцом все устроим, я тебе сообщу.

«И тогда настанет день, который всегда мечтала увидеть твоя мать», – добавил король мысленно.

– Как скажешь, – пожал плечами Агравейн и вышел.

Было душно. Унылый голос священника монотонно тянул псалмы. Запах сотен восковых свеч давил грудь. Дневной свет с трудом пробивался сквозь толстые подкрашенные стекла и едва отсвечивал на громадном распятии над алтарем. Шиада стояла в углу, глядя на толпу коленопреклонных людей, в числе которых были ее муж, свекор и пасынок. Неужели они хотят, чтобы и она вот так опустилась на колени перед епископом, в душном, затхлом помещении, насквозь провонявшем воском?! Она, которая никогда не молилась богам в четырех стенах?! Может, когда-то давно она и могла подчиниться церковным правилам хотя бы для виду, но не сейчас, когда именуется Второй среди жриц, ей опускать голову и прятать волосы – хранилище жизненной силы – перед христианским неучем-монахом.