"Фантастика 2026-152". Компиляция. Книги 1-27 (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 140

После взятия коммерческого училища из махновцев как стержень выдернули. Они еще огрызались и порой весьма больно, но главным образом отступали, разбегались и прятались. Вскоре рота добралась до Юрьевского завода и тем закончила дело.

Дубровин подбивал итоги, черкая на листке в планшете — выбыло почти полсотни человек, пополнение как корова языком слизнула. А ведь будь на той стороне хотя бы пять трехдюймовок, вообще неизвестно, чем бы кончился штурм. Ранило начдива Третьякова, убило командира 3-го полка, ранило Рачевского и еще многих, только Курков в замызганном полушубке, как обычно, не имел ни царапины.

На площадь сгоняли пленных, подполковник в марковских погонах на замызганной шинели дергал их по одному на допрос, затейливо матерясь. Бог весть какими методами, но он добыл нужные сведения и вскоре поступил приказ с адресами, по которым в поселке следовало найти местных краснопузых. Поисками и арестами занималась команда подполковника, а рота Дубровина, как тогда, в Новороссийске, стояла в оцеплении.

Раненых, слава богу, не трогали — на фронте установилось молчаливое соглашение, что если раненые не сопротивлялись, их оставляли в живых и даже лечили.

Всего пленных набралось человек двести.

— Куда их? — остановил Дубровин подполковника.

— Рассортируем к хренам собачьим, — ответил тол на бегу, но посмотрел на капитана повнимательней и остановился. — Едрить, вы же Дубровин? Помню по Екатеринодару, охрененно мы тогда краснюков вздрючили!

Капитан кивнул.

Марковец выудил из-за пазухи коробку папирос, предложил закурить и объяснил:

— Ту гребаную сволочь, что командиры или, мать их, комиссары, в расход.

— А остальных? — затянулся Дубровин.

— Большую часть на рытье окопов и другие работы, хлобысь оно конем, никто этих засранцев даром кормить не будет. Ну и кое-кого в строй поставим.

— Не боитесь, что сбегут?

— Не учи отца и баста! Мы их, хе-хе, как наших там, клеймим. Так что если кто ухи наелся, пусть сбегают, через лупу и халупу, свои же кончат.

Команда подполковника тем временем вывела из толпы пленных дюжину человек и без лишних слов переколола штыками. Пленные угрюмо смотрели на казнь, Дубровин сжал зубы — при всех аргументах против, махновские татуировки под мышкой выглядели гораздо гуманнее, чем такая смерть.

Взятием Алчевска успехи корпуса закончились, так и не переломив шок от разгрома Шкуро. И вовсе не потому, что махновцы встали насмерть — насмерть встал тиф.

Черную весть принес капитан Рачевский, вернувшийся в строй и привезший из штаба дивизии новость, что в корпусе началась эпидемия. У Дубровина екнуло — в отличие от двух других рот, у него не было даже медсестры, не говоря уж о фельдшере.

Откуда и как пришел тиф, никто толком сказать не мог. То ли с Северного Кавказа, где от него почти целиком вымерла не к ночи будь помянута Таманская армия, то ли нахватались в отбитых у махновцев хуторах и поселках, но болели повально.

Роту Дубровина вернули на станцию Петровеньки — таскать носилки в санитарные эшелоны. Собственно, от «санитарных» в них было одно название — ободранные и грязные вагоны, все, которые сумели собрать. В здании вокзальчика, прямо на полу укладывали рядами привезенных на телегах стонущих, бормочущих, беснующихся в бреду сыпнотифозных, среди которых с каждым часом становилось все больше мертвых.

Обыватели забились в норы, большие чины предпочитали не соваться на эвакопункт — на свежего человека убойно действовали убойные крики бредящих и не менее убойные запахи. Из живых на станции оставались только врачи, медсестры да рота Дубровина под их присмотром, даже вездесущие мешочники и беженцы исчезли из вида.

Кое-как прикрытый шинелью, поодаль от всех лежал поручик Сабуров. Он еще был в сознании, но уже не мог даже поднять руку или говорить. Юнкер из его роты с замотанным тряпкой лицом находился при нем неотлучно, отслеживая просящие стоны, после чего ножом раздвигал своему командиру зубы и вливал в рот немного согретой воды. Рядом глухим надсадным голосом бредил поручик из третьего батальона. Бормотал он тревожно и мучительно, на два голоса: то читал лекцию по языкознанию, то ругался в адрес неведомого университетского начальства, а раз даже запел «Марсельезу». Не иначе, поручика накрыли видения прошлого, и Дубровин предпочел отойти.

Эшелоны уходили один за другим, но шансов выжить без серьезной медицинской помощи дажу у погруженных в вагон счастливчиков оставалось мало. Сопровождающие мрачно рассказывали, что маршрут по зимнему морозу убивал не хуже тифа, в Ростов многие вагоны приходили исключительно с трупами.

К исходу недели Дубровина захватила и не отпускала мысль увести роту на фронт хоть пешком, дабы атаковать махновцев — чтобы сдохнуть не во вшах и агонии, а в честном бою, с оружием в руках.

Но на станцию прибыл начдив и затребовал Дубровина к себе.

И без того сухощавый Третьяков исхудал после ранения еще больше и сразу же занял кабинет начальника станции. При виде посеревшего лицом Дубровина он тут же предложил:

— Садитесь, Михаил Иванович.

Поудобнее устроив шинель на все еще забинтованном плече, Третьяков тихо начал:

— У меня для вашей роты особое поручение…

Дубровин не отреагировал — уже все равно, но полковник удивил:

— Вы назначаетесь в караул вокруг Штеровского завода в Петрово-Краснополье.

Капитан секунду подумал, вспомнил, что завод снабжал взрывчаткой почти все шахты Каменноугольного бассейна и предположил:

— Динамитное производство?

— Если бы. Там, помимо динамита, химические продукты делали.

Мысль о химических снарядах мелькнула краем, но задержалась и принялась настойчиво долбиться в мозг.

— Видите ли, Михаил Иванович, наши лекари стереглись не от того. Их всех сильно напугал размах испанки в Европе, особенно после массовых заболеваний осенью в Киеве, а также холера в Курске и Воронеже. А сыпняк они проглядели.

Дубровин чуть дернул щекой — командование тоже считало главной угрозой красных, а Махно оказался врагом пострашнее. Но как связать тиф и динамитный завод, капитан не понимал.

— Так что сейчас они готовы применять все средства борьбы с эпидемией, — Третьяков опять поправил шинель. — Недавно два эскулапа и бывший приват-доцент по кафедре химии создали некое зелье, его проверили, оно действительно уничтожает вшей. Вот его и будет выделывать Штеровский завод, а вы назначены в охрану.

— Слушаюсь, господин полковник.

Похоже, на роту снизошел ангел-хранитель — едва он довел поредевшую колонну до заводских ворот, как всех, от командира до последнего нижнего чина, взяли в оборот и погнали окуриваться жутким по вонючести составом, от которого немилосердно слезились глаза.

Той же дрянью уже обработали все здания и помещения завода, необычайно деятельный приват-доцент, назначенный руководителем производства, заверил, что вши вымерли.

Дубровин сморщил нос:

— А нельзя вылить пару бочек средства на первую линию махновцев? Глядишь, они и сбегут от аромата.

— С гуманистической точки зрения… — занудел приват-доцент, но капитан отговорился необходимостью расставить караулы и удрал.

Теперь оставалось только определить, какой взвод заступает в какую очередь, и отдыхать, насколько это позволяла стоявший над цехами густая вонь.

За неделю все хоть и попривыкли к чудовищному амбре, но возможность вырваться из его объятий восприняли как награду — роту сменили и вместе со всем батальоном отправили на фронт. То ли блаженство от вкусного холодного воздуха, которым стало можно дышать полной грудью, сыграла с ротой злую шутку, то ли махновские артиллеристы поднабрались опыта, но колонну накрыли на марше.

Первый же взрыв осколочного снаряда метрах в двадцати убил двоих из числа мобилизованных. Батальон немедля кинулся в первые попавшиеся укрытия, а то и просто расползся по сторонам дороги, но снаряды падали все точнее. От разрыва совсем рядом Дубровина подбросило в воздух и грянуло о землю. Отряхнувшись, он увидел, как мерзлые комья, поднятые следующим взрывом, беззвучно бьют по спине и голове шедшего позади Коноплева и как из зубов штабса вылетела папироска.