Это всё о ней - Васильева Надежда - Страница 4

– Да нет, баб Зоя! Просто… ну чтоб ему эта Галька опротивела!

– Выброси ты эти дурные мысли из головы! И не думай о нём больше. Вот вырастешь, все эти твои детские страдания такими смешными покажутся!

Дунька недовольно сморщила нос:

– Почему детские‐то?

– Потому что ничего серьёзного в ваших отношениях ещё не было. А бывает так, что муж с женой не один десяток лет вместе живут, не одного ребёнка, троих детей родят, а потом разбегаются. И сами от этого страдают, и для детей такая душевная травма! Так что школьные влюблённости – это ещё цветочки. Трудности укрепляют дух человека, формируют его характер. Жизнь, она, Дунюшка, полосатая. В одной песне, помню, пелось: «После радости – неприятности, по теории вероятности». И наоборот: погасишь в себе эти обиды – жизнь повернётся к тебе светлой стороной. Обида, она ведь человека, как червь, съедает. Застрянет в сердце, и свет в его душе начинает гаснуть, хандра одолевает, а там и до серьёзных хворей недалеко.

От выпитого чая с целебными травами Дуньку в пот бросило. Стянула с себя свитер и вздохнула вдруг легко и свободно, будто в свитере была вся тяжесть душевная.

Домой пришла уже бодрая духом. Родителям ничего рассказывать не стала. И только вечером, когда отчим зашёл в её спальню пожелать спокойной ночи, загадочно глядя на него, тихо спросила:

– А ты, пап, за что маму любишь? Она ведь не из красавиц…

У того брови изумлённо так вверх подпрыгнули:

– Ну даёшь! В красоте ли дело?

Надо же! И он туда же! Сговорились они с бабой Зоей, что ли?

А Валерка между тем продолжал:

– Это в юности мужчины на внешние данные смотрят. А с годами мудрость приходит. Хочется доброты, тепла, нежности, верности, заботы. Мама у нас с тобой очень хорошая. Таких, как она, женщин мало. Всё понять умеет, никогда обиды не копит, замечания делает, и то не обидев. Иногда думаю: за что мне такой подарок судьбы?

Дунька смотрела на него во все глаза, не мигая.

А ведь правду говорит. Мама действительно такая. Уж сколько она, Дунька, ей проблем создавала, а мама её всё равно любит. Стоит Дуньке заболеть, у мамы в глазах столько тревоги! Гладит её по взмокшим от температуры волосам и, как в детстве, колыбельную поёт. И от этой её нежности всякая болезнь отступает.

– Пап, а ты нас с мамой никогда не бросишь? – смахнув со щеки неожиданно выкатившуюся слезу, тихо спросила Дунька.

– С чего это вдруг в голове такие мрачные мысли?! – так весь и подался к ней Валерка. – А ну давай колись! Что произошло?

Но весь пар из Дуньки уже вышел. Мусолить ещё довольно больную тему не хотелось.

– Да не, я так! – слукавила она. – Знаешь, о чём хотела тебя попросить? Научи меня приёмам, ладно?

– Зачем тебе это, девчонке? – удивился Валерка.

– Так, на всякий пожарный, – пожала она плечами.

– Если хочешь мускулатуру накачать, так лучше в тренажёрный зал тебя запишу.

Но Дунька мотнула головой. Туда ходил после уроков Руслан. Возомнит ещё себе, что она за ним бегает.

– Пап, а ты не знаешь, куда Дятел со Шмыгой делись? Их в городе уже два года нет.

– Ах вот оно что! – догадался Валерка. – За ними много всяких грехов накопилось. В колонию, наверное, отправили, на перевоспитание. Ну а насчёт приёмов я всё узнáю. У нас на работе спортзал есть. Там и будем заниматься. А теперь спи! – Погладив её по руке, он заботливо укрыл Дуньку одеялом.

Занимались они с Валеркой три раза в неделю и, как говорится, «без дураков». Дунька и не знала, что он так здоровски приёмами владеет. И объяснял толково. На мат её скидывал осторожно, учил правильно падать, чтобы руки-ноги не поломать да шею не свернуть. Когда Дунька входила в раж, тренировку останавливал, тактично вразумляя:

– Пойми ты, Дуняша, побеждают люди с холодной головой. Сгоряча человек может допустить массу ошибок. Всякий азарт гасит внимание. Нужно сосредоточиться на главной цели – победить. А это значит – остаться в живых. Поняла? – И снова в честной борьбе валил её на мат.

Приходя домой, перед сном Дунька мысленно работала над ошибками. И уже через месяц появились первые положительные результаты. Ну, Валерку, конечно, кинуть через себя не могла, а вот руки выкручивать и на мат валить научилась. Боксёрскими перчатками лупцевала резиновую грушу изо всех сил. Бицепсы крепчали не только на руках, но и на ногах. Ноги порой вскидывала выше Валеркиной головы. Ведь в школе на физкультуре лучше всех прыгала и в длину, и в высоту.

А дома мама восстанавливала их силы отменными котлетами по бабы-Зоиному рецепту. Вкуснее таких котлет Дунька нигде не ела. Радуясь за мужа и дочь, мама расцветала на глазах. Даже стала неожиданно поправляться. И только потом до Дуньки дошло: так ведь она беременна! Но смущать вопросами маму не стала. Сама скажет, когда сочтёт нужным. С затаённой улыбкой наблюдала за Валеркой, как тот старался незаметно коснуться маминого живота. Та от этой нежной ласки вспыхивала, как девчонка. В этих взрослых вопросах Дунька уже волокла. Вспомнилось, как в четвёртом классе, когда появился в их жизни Валерка, однажды без стука влетела в мамину спальню. Да так и застыла в дверях: что это они делают? Валерка, затылком почувствовав её присутствие, быстро откинувшись к стенке, долго не мог отдышаться, словно только что одолел стометровку, а потом строго так произнёс: «Стучаться надо, когда к нам в комнату заходишь!» Дуньку как ветром сдуло. Но мысли в голове ещё долго в чехарду играли. Никак было не освободиться от какого‐то неясного ей смущения.

А в школе всё шло своим чередом. На Руслана и Гальку внимания больше не обращала. Была нужда! Других забот хватало. Жалко только, что драмкружок закрылся. Марина Константиновна заболела. Причём чем‐то серьёзным, раз к ним на замену сразу училку-первогодку прислали. До летних каникул оставалось всего ничего, и новенькую литераторшу, Веронику, как классного руководителя никто всерьёз не воспринял.

Атмосфера в классе бурлила весенним ручьём. Вовка Ершов, придуриваясь, лихо вопрошал: «Зачем вас сразу двумя именами нарекли? Кем вы себя больше ощущаете – Верой или Никой?» Класс притих в ожидании реакции новой учительницы. Та с нарочитым достоинством проигнорировала вопрос, отвернувшись к окну, чтобы не видеть ухмылок ребят. И говорила назидательным голосом что‐то про контрольный диктант, который выявит успехи каждого в изучении русского языка. При этом длинный нос её задирался вверх, что делало учительницу совсем смешной, похожей на Буратино. Но Дуньке почему‐то было её не жалко.

Зачем ставит эту непробиваемую стену между собой и классом? Так и хотелось подсказать: «Эй ты, то ли Вера, то ли Ника! – и процитировать где‐то услышанное: – Будь проще, к тебе народ потянется». Но внутренний голос, набравший за эти годы небывалую силу, сдерживал порывы, не давая свободы языку: «Сама‐то вспомни себя! В начальной школе любила повыпендриваться! Да и про „стену“ тоже… Не больно‐то одноклассники и сейчас к тебе тянутся. Так что, как любит советовать Валерка, „молчи уж в тряпочку!“»

Каникулы захлестнули долгожданной свободой, которую Дунька сначала не знала, куда и девать. В Египет поехать, как когда‐то планировал Валерка, им так и не удалось. В пожароопасный сезон эмчеэсникам отпуск давали редко. А потому Валерка отвёз их с мамой на дачу своего друга. И жили они там целый месяц. Дядя Женя с женой и родителями обитал на первом этаже, а их семья – в летних комнатах второго.

Валерка на работу ездил на арендованном мотоцикле. Дунька быстро научилась управлять его техникой, но выезжать на асфальтовую дорогу ей, само собой, не разрешалось. Дело понятное: куда ж без прав?

Дача дяди Жени находилась на берегу лесного озера. Длинный скалистый остров делил водоём ровно пополам. На скальнике посреди острова росли высокие сосны.

Дно озера у берега было глинистым. По словам тёти Леры, дяди-Жениной жены, глина эта была целебной. Дунька мазалась ею каждый день. Заходила в воду по грудь. Высохшая на солнце глина, трескаясь, стягивала кожу на лице, плечах и шее так сильно, что кожа готова была лопнуть, а трещины делали её похожей на пергамен. Чтобы не напекло голову, Дунька надевала смешную мамину широкополую панаму и казалась сама себе черепахой Тортилой из сказки «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Для большего эффекта на уши вешала водоросли, подставляя вымазанное глиной лицо солнцу.