Крысы в стенах - Лавкрафт Говард - Страница 9

На пороге стоял человек столь необычного вида, что я едва не вскрикнул, удерживаемый лишь чувством приличия. Старый, белобородый, облаченный в лохмотья, он обладал лицом и статью, внушавшими одновременно и трепет, и уважение. Ростом он был не меньше шести футов и, несмотря на явную печать дряхлости, казался на диво крепким. Лицо, почти скрытое густой бородой, росшей высоко на щеках, казалось непривычно румяным и гладким для его лет; с высокого лба спадала грива белых волос. Голубые глаза, хоть и подернутые красными прожилками, сверкали необъяснимой остротой. Если бы не вопиющая неопрятность, этот человек выглядел бы величественно. Но именно грязь делала его облик отталкивающим. Трудно было разобрать, во что он одет: передо мной была лишь гора тряпья над парой тяжелых сапог; нечистоплотность его превосходила всякое описание.

Инстинктивный страх подготовил меня к враждебности, и потому я почти содрогнулся от изумления, когда старик жестом указал мне на стул и обратился ко мне тонким, слабым голосом, полным почтительного смирения и заискивающего радушия. Говорил он на крайне редком янки-диалекте, который я считал давно вымершим.

– Дождиком, стало быть, прихватило? – поприветствовал он. – Рад, что вы вовремя к дому вышли и ума хватило прямо войти. Видать, заспался я, а то б услыхал. Не молод уж, прикорнуть мне теперь ой как часто надобно. Далеко ль путь держите? Мало кто по этой дороге хаживает с тех пор, как дилижанс на Аркхэм отменили.

Я ответил, что еду в Аркхэм, и извинился за вторжение. Старик продолжал:

– Рад видеть вас, молодой сэр. Новые лица тут редкость, а мне нынче мало что душу греет. Похоже, вы из Бостона? Я там не бывал, но городского человека за версту вижу. У нас тут в восемьдесят четвертом был один – учитель школьный, да ушел он внезапно, и с тех пор никто про него и не слыхивал…

Тут старик мелко захихикал, не став ничего объяснять. Он казался в превосходном расположении духа, несмотря на все странности. Довольно долго он болтал с лихорадочной приветливостью, пока я не решился спросить, откуда у него столь редкая книга, как «Regnum Congo» Пигафетты. Любопытство пересилило смутную тревогу. К моему облегчению, вопрос его не смутил.

– А, та африканская книжица? Капитан Эбенезер Холт выменял мне её в шестьдесят восьмом – тот самый, что был убит на войне.

При имени Эбенезера Холта я резко вскинул глаза. В своих изысканиях я встречал это имя, но ни в одном документе после Революции оно не упоминалось.

– Эбенезер много лет ходил на сейлемском судне и в каждом порту набирал всякого диковинного добра, – продолжал хозяин. – Эту он, думаю, в Лондоне прибрал. Я как-то был у него, лошадьми торговал – увидел эту книгу. Рисунки мне поглянулись, вот он и отдал её в обмен. Чудная книга… погодите, очки надену.

Старик зашарил в лохмотьях и выудил пару грязных, невероятно древних очков с маленькими восьмиугольными линзами и стальными дужками. Нацепив их, он ласково принялся перелистывать страницы фолианта.

– Эбенезер самую малость разумел по-ихнему – это ж латынь, – а я нет. Я двоих-троих учителей просил мне чуток прочесть, и пастора Кларка – того самого, что, сказывают, в пруду утоп… Вы-то сумеете из этого хоть что-нибудь разобрать?

Я ответил, что сумею, и перевел ему абзац из самого начала. Если я где и ошибся, старик был слишком невежествен, чтобы меня поправить: мой пересказ привел его в детский восторг. Его близость становилась всё более неприятной, но я не видел способа уйти, не нанеся оскорбления. Меня забавляла эта почти детская привязанность темного старика к картинкам в книге, которую он не мог прочесть; я гадал, насколько лучше он понимал те немногие английские книги, что стояли в комнате. Это открытие его простоты развеяло часть моей тревоги, и я невольно улыбнулся, пока хозяин продолжал бормотать:

– Чудно, как картинки могут заставить человека думать. Вот, поглядите на эту, что в начале. Видали вы деревья такие – с огромными листьями, что туда-сюда хлопают? А эти люди… да это ж не негры – уж больно они чудные! Пожалуй, на индейцев смахивают, хоть и в Африке. Некоторые твари тут точь-в-точь обезьяны, или наполовину люди, да только я никогда про такое не слыхивал. – Тут он указал на фантастическое существо, напоминавшее дракона с головой аллигатора. – А теперь я вам покажу самую лучшую… вот тут, ближе к середине…

Речь старика стала гуще, а глаза загорелись лихорадочным блеском; его руки, хоть и казались теперь более неуклюжими, прекрасно знали свое дело. Книга раскрылась почти сама собой – словно её открывали именно здесь бесчисленное множество раз. Перед нами предстала та самая отталкивающая двенадцатая таблица, изображавшая мясную лавку людоедов-анзиков. Беспокойство вернулось ко мне, хотя я и старался не подавать виду. Особенно странно было то, что художник изобразил африканцев похожими на белых людей: конечности, развешанные на стенах лавки, выглядели ужасно, а мясник с топором казался существом из кошмара. Но хозяин, казалось, наслаждался этим зрелищем столь же сильно, сколь я им тяготился.

– Ну как вам? Не видали такого в наших краях, а? Я как это увидал, так Эбу Холту и сказал: «Вот это штука – взбодрит так взбодрит!» Когда я в Писании читаю про то, как резали врагов – как тех мадианитян порубили, – я кое-что себе представляю, да только картинки-то у меня нет. А тут человек может видеть всё, как оно есть. Грех, небось? Да разве мы не во грехе рождаемся и живем? Этот, которого рубят, меня всякий раз будоражит, как гляну… мне глядеть на него надобно… видали, где мясник ему ноги отрубил? Вон голова на лавке, рядом рука, а другая рука – на земле, возле мясной колоды.

Пока он бормотал в своем пугающем исступлении, выражение его заросшего лица, скрытого за очками, стало неописуемым. Голос его не повышался – напротив, он опускался до хриплого шепота. Мои собственные чувства едва поддаются описанию. Весь ужас, который я прежде лишь смутно ощущал, нахлынул теперь во всей полноте; я понял, что бесконечно ненавижу это древнее, отвратительное существо, сидящее так близко от меня. Его безумие теперь казалось несомненным. Он почти шептал, и в этом шепоте было больше жути, чем в самом громком крике. Я дрожал, слушая его.

– Говорю вам: чудно, как картинки заставляют думать. Знаете, молодой сэр, я на этой прямо-таки помешан. Как я у Эба книгу выменял, так часто на неё глядел – особенно когда по воскресеньям пастор Кларк орал в своем огромном парике. Однажды я попробовал одну штуку… вы, молодой сэр, не пужайтесь… я всего-то и сделал – поглядел на картинку перед тем, как овцу на рынок зарезать… Резать овцу стало как-то веселее, коли на неё поглядишь…

Теперь голос старика стал совсем слабым, порой переходя в неразличимый шелест. Я слушал шум дождя и дребезжание мутных стекол, замечая приближение грома – крайне необычное для этого времени года. Ослепительная вспышка и удар потрясли ветхий дом до самого основания, но шепчущий, казалось, ничего не заметил.

– Резать овцу стало веселее… да только, знаете, оно было… не совсем-то удовлетворительно. Чудно, как жажда эта… держит тебя. Ради всего святого, молодой человек, никому не говорите – но клянусь Богом: эта картинка заставила меня алкать такой пищи, какую я не мог ни вырастить, ни купить… Сидите тихо, чего вы вскинулись? Я ведь ничего еще не сделал… только думал, как бы оно было, если бы я… сделал. Говорят, мясо делает кровь и плоть и даёт новую жизнь, вот я и думал – не станет ли человек жить всё дольше и дольше, если будет питаться… тем же самым…

Шепчущий не закончил. Его оборвал не мой испуг и даже не ярость бури. Его оборвало событие очень простое, хотя и совершенно необычайное. Книга лежала между нами, и картинка глядела вверх. Когда старик произнес слова «тем же самым», раздался тихий, шлепающий звук – и на пожелтевшей странице что-то появилось. Я подумал было о дожде и дырявой крыше, но дождь не бывает красным. На изображении мясной лавки анзиков живописно заблестели маленькие алые брызги, придавая гравюре еще большую выразительность. Старик увидел это и замолчал прежде, чем я успел вскрикнуть; он быстро перевел взгляд на потолок комнаты, которую покинул час назад. Я проследил за его взором – и увидел прямо над нами, на рыхлой штукатурке, большое неровное пятно багровой влаги, которое расползалось на моих глазах. Я не мог ни пошевелиться, ни закричать – лишь закрыл глаза. Мгновение спустя грянул титанический удар грома, который разнес этот проклятый дом в щепки и принес мне забвение. Только оно и спасло мой рассудок.