Крысы в стенах - Лавкрафт Говард - Страница 5

В приметной нише стоял один довольно хорошо сохранившийся, пустой гроб, украшенный единственным именем, от которого меня одновременно и передернуло, и почему-то потянуло на улыбку. Необъяснимый порыв заставил меня взобраться на широкую плиту, погасить свечу и лечь в этот пустой ящик.

В сером рассветном свете я, пошатываясь, вышел из склепа и снова запер дверь на цепь. Я больше не был юношей – хотя всего двадцать одна зима успела охладить мою плоть. Рано поднявшиеся деревенские жители, заметившие мой путь домой, глядели на меня со странным подозрением: они дивились следам бурного разгула, которые видели в человеке, чья жизнь всегда считалась трезвой и уединенной. К родителям я вышел лишь после долгого и освежающего сна.

С той поры я наведывался в склеп каждую ночь, видя, слыша и совершая то, о чем мне не следует никогда вспоминать. Моя речь – всегда чуткая к влияниям среды – первой поддалась перемене, и вскоре окружающие стали замечать внезапную архаичность моего словаря. Позднее в моем поведении появилась странная дерзость и безоглядность; сам того не сознавая, я приобрел выправку светского человека, несмотря на всю мою пожизненную замкнутость.

Мой прежде молчаливый язык стал болтливым – я обрел легкую грацию Честерфилда и безбожный цинизм Рочестера. Я обнаруживал в себе своеобразную ученость, совершенно непохожую на те книжные, почти монашеские знания, над которыми корпел в юности. Теперь я покрывал форзацы книг быстрыми экспромтами и эпиграммами, напоминавшими о Гее, Прайоре и самых остроумных поэтах «века Просвещения».

Однажды утром за завтраком я едва не накликал беду, продекламировав – явно подвыпившим тоном – некий всплеск вакхического веселья XVIII века, кусочек георгианской игривости, который вряд ли можно найти в книгах:

Примерно в то же время зародился мой нынешний ужас перед пламенем и грозами. Прежде я был совершенно равнодушен к подобным вещам, но теперь они внушали мне невыразимый трепет; я прятался в самых глухих углах дома всякий раз, когда небо грозило электрическими всполохами. Любимым моим дневным убежищем стали руины подвала того самого особняка, что сгорел давным-давно; в своем воображении я вновь и вновь рисовал здание таким, каким оно было в годы своего расцвета. Однажды я поразил одного из местных жителей, уверенно приведя его к неглубокому подземному тайнику, о существовании которого я, казалось, знал доподлинно – хотя он был скрыт от глаз и забыт многими поколениями.

Наконец наступило то, чего я так долго боялся. Родители, встревоженные переменой в облике и манерах своего единственного сына, начали вести за мной доброжелательную, но пристальную слежку – и это грозило обернуться бедой. Я никому не рассказывал о своих походах к усыпальнице, с детства оберегая свою тайну с почти религиозным рвением; но теперь мне приходилось пробираться по лесным лабиринтам с особой осторожностью, чтобы запутать возможного преследователя. Ключ от склепа я носил на шнурке на шее, и о нем не знал никто, кроме меня. Я никогда не выносил из усыпальницы никаких предметов, которые встречал внутри её стен.

Однажды утром, когда я выходил из сырого склепа и запирал цепь рукой, слишком дрожавшей для уверенного движения, я заметил в соседней чаще пугающий лик наблюдателя. Всё – это был конец: мою поляну обнаружили, цель ночных странствий раскрыли. Человек не окликнул меня, и я поспешил домой, гадая, что же он расскажет моему измученному отцу. Неужели мое пребывание за железными цепями станет известно всему миру?

Представьте мое счастливое изумление, когда я услышал, как шпион осторожным шепотом сообщил родителю, будто я провел всю ночь в беседке снаружи склепа – с сонными глазами, прикованными к щели полуоткрытого, запертого на замок портала! Каким чудом наблюдатель оказался столь обманут? Я уверился: меня хранит сверхъестественная сила. Обретя дерзость от этого обстоятельства, я вновь стал ходить к усыпальнице совершенно открыто, уверенный, что никто не сможет увидеть, как я вхожу внутрь. Целую неделю я до дна вкушал радости той склепной пирушки, которую мне нельзя описывать, – пока не случилось непоправимое, и меня не увезли в это проклятое пристанище скорби и однообразия.

Мне не следовало выходить в ту ночь: в облаках уже чувствовалось дыхание грозы, а из гнилого болота на дне лощины поднималось адское фосфорическое свечение. И зов мертвых в тот раз был иным. Вместо усыпальницы на склоне меня манил невидимыми пальцами демон, властвовавший над обугленным погребом на вершине холма. Выйдя из рощи на открытое место перед руинами, я увидел в туманном лунном свете то, чего всегда смутно ожидал.

Особняк, исчезнувший столетие назад, снова поднялся во всем своем величавом блеске; каждое его окно сияло множеством свечей. По длинной дороге катились экипажи бостонской знати, а пешком шел строй напудренных щеголей из соседних усадеб. Я влился в эту толпу – хотя знал, что принадлежу скорее хозяевам дома, нежели гостям. Внутри залов царили музыка, смех и вино. Некоторые лица я узнавал – хотя узнал бы их куда лучше, будь они сморщены или изъедены тленом. Среди этого безумного сборища я был самым диким и беспутным. Веселая, богохульная дерзость потоками лилась с моих губ, и в своих ужасных выходках я не считался ни с законами Божьими, ни с законами человеческими, ни с законами самой природы.

Внезапно удар грома – слышный даже над грохотом этого свинского буйства – расколол саму крышу и заставил шумную компанию замереть в страхе. Красные языки пламени и обжигающие порывы жара поглотили дом; гуляки, охваченные ужасом перед бедой, превосходящей силы природы, с визгом ринулись в ночь. Я один остался на месте – пригвожденный к полу ползучим страхом, какого прежде не знал. И тут второе потрясение овладело моей душой. Сгорев заживо и обратившись в пепел, я мог никогда не лечь в усыпальницу Хайдов! Разве для меня не приготовлен гроб? Разве я не имею права покоиться в вечности среди потомков сэра Джеффри Хайда? Да! Я потребую своего наследства смерти – даже если моей душе придется сквозь века искать новое земное тело, чтобы занять ту пустую плиту в нише склепа. Джервас Хайд не должен разделить печальную судьбу Палинура!

Когда призрак горящего дома растворился, я обнаружил себя кричащим и бешено вырывающимся из рук двух мужчин; один из них был тем самым шпионом. Дождь лил потоками, а на горизонте вспыхивали те самые молнии, что только что пронеслись над нашими головами. Рядом стоял мой отец с лицом, прорезанным глубокой скорбью. Пока я выкрикивал требования похоронить меня в усыпальнице, он вновь и вновь просил удерживающих меня людей обращаться со мной как можно мягче. Обугленное кольцо на полу разрушенного погреба свидетельствовало о жестоком ударе небес; из этого места группа любопытных жителей с фонарями выкапывала небольшой ящик старинной работы – сокровище, которое молния вынесла на свет.