Крысы в стенах - Лавкрафт Говард - Страница 1

Говард Филлипс Лавкрафт

Крысы в стенах

Алхимик

В вышине, венчая поросшую травой вершину вздыбившегося холма, чьи склоны у самого подножия густо заросли корявыми деревьями первобытного леса, застыл старый замок моих предков. На протяжении многих веков его величественные бастионы хмуро взирали на дикую и суровую округу, служа одновременно и домом, и неприступным оплотом гордому роду, чья почтенная и древняя линия старше даже этих покрытых мхом замковых стен. Эти старинные башни, запятнанные бурями многих поколений и постепенно крошащиеся под медленным, но неодолимым давлением времени, в эпоху феодализма почитались одной из самых грозных и несокрушимых крепостей во всей Франции. С его машикулей и зубчатых парапетов бросали вызов баронам, графам и даже самим королям – и всё же ни разу в истории его просторные залы не отозвались эхом шагов иноземного захватчика.

Однако с тех славных лет всё изменилось. Бедность, едва ли превосходящая уровень крайней нужды, в сочетании с гордостью родового имени, не позволявшей облегчать это бремя занятиями торговым промыслом, помешали потомкам нашего дома поддерживать владения в их первозданном великолепии. Падающие камни стен, сорные заросли в парках, иссохший и запыленный ров, плохо вымощенные дворы и кренящиеся наружные башни – равно как и провисшие полы, изъеденные древоточцем панели и выцветшие гобелены внутри – всё это безмолвно повествует мрачную историю павшего величия. По мере того как проходили века, сперва одна, а затем и другая из четырех великих башен были оставлены на растерзание разрухе, пока, наконец, лишь одна-единственная башня не осталась жильем для печально обедневших наследников некогда могущественных властителей поместья.

Именно в одной из исполинских и сумрачных комнат этой последней уцелевшей башни я, Антуан, последний из злосчастных и проклятых графов де С***, впервые увидел свет – девяносто долгих лет назад. В этих стенах, а также среди темных, окутанных мглой лесов, диких оврагов и гротов на склонах холма прошли первые годы моей исполненной тревоги жизни. Родителей своих я никогда не знал. Мой отец был убит в возрасте тридцати двух лет, за месяц до моего рождения, пораженный сорвавшимся камнем, который каким-то необъяснимым образом сдвинулся с одного из заброшенных парапетов замка. Мать же моя, скончавшись при моем появлении на свет, вверила заботу обо мне и мое воспитание единственному оставшемуся слуге – преданному старику незаурядного ума, чье имя я помню как Пьер. Я был единственным ребенком; и чувство одиночества, неизбежно сопутствующее такому положению, лишь усиливалось странной заботливостью моего престарелого опекуна: он старательно ограждал меня от общества крестьянских детей, чьи жилища были разбросаны тут и там по равнине у подножия холма. Тогда Пьер говорил мне, что подобное ограничение наложено на меня из-за моего благородного происхождения, которое ставит меня выше общения с такой плебейской компанией. Теперь я знаю, что истинная цель была иной: не допустить, чтобы до моих ушей дошли праздные толки о страшном проклятии нашего рода – те самые легенды, что простые арендаторы каждый вечер пересказывали и приукрашивали, переговариваясь вполголоса при свете очага в своих хижинах.

Так, пребывая в изоляции и, будучи предоставлен собственным силам, я проводил часы своего детства, склонившись над древними фолиантами, заполнявшими тенями населенную библиотеку шато, и бесцельно блуждая в вечных сумерках призрачного леса, что облекает склоны холма у его подножия. Возможно, именно воздействие этой обстановки рано придало моему уму оттенок меланхолии. Более всего меня притягивали те занятия и стремления, которые сильнее прочих были сопряжены с темным и оккультным в самой Природе.

О моем собственном роде мне позволяли узнать удивительно мало; однако те крохи сведений, что мне удавалось добыть, казалось, глубоко меня угнетали. Быть может, поначалу причиной ужаса, который я всегда испытывал при одном лишь упоминании нашего великого дома, была всего лишь явная неохота старого наставника говорить со мной о моих предках по отцовской линии. Но по мере того как я выходил из детского возраста, мне удавалось складывать воедино разрозненные обрывки речей, невольно срывавшихся с его неохотного языка, который уже начинал запинаться в преддверии старческого увядания. Эти обрывки имели прямое отношение к одному обстоятельству, которое я всегда находил странным, но которое теперь сделалось смутно-пугающим. Обстоятельство, о котором я говорю, – это ранний возраст, в котором все графы моего рода находили свою кончину. Тогда я до поры считал это лишь естественной особенностью семьи недолговечных людей; но позднее я долго размышлял над этими преждевременными смертями и стал связывать их с намеками старика, который нередко поминал проклятие, на протяжении веков не позволявшее жизни носителей моего титула значительно превышать срок в тридцать два года.

В день моего двадцать первого рождения престарелый Пьер вручил мне семейный документ, который, по его словам, на протяжении многих поколений передавался от отца к сыну и продолжался каждым новым владельцем. Содержание его было в высшей степени ошеломительным, а прочтение подтвердило мои тягчайшие опасения. В ту пору моя вера в сверхъестественное была твердой и глубоко укорененной, иначе я с презрением отверг бы то невероятное повествование, что развернулось перед моими глазами.

В документе рассказывалось о некоем человеке, издревле жившем на наших землях – о личности незаурядных дарований, хотя и стоявшей немногим выше крестьянского сословия; звали его Мишель, и обычно его называли прозвищем Мовэ – Злой – из-за его зловещей репутации. Он обучался сверх обыкновения людей его круга, разыскивая такие вещи, как Философский камень или Эликсир Вечной Жизни, и слыл сведущим в ужасных тайнах Черной Магии и Алхимии. У Мишеля Мовэ был сын по имени Шарль – юноша, столь же искусный, как и его отец, в сокровенных искусствах; посему его прозвали Le Sorcier, то есть Колдун или Волшебник. Эту пару, от которой сторонились все честные люди, подозревали в самых гнусных деяниях. Поговаривали, будто старый Мишель заживо сжег свою жену, принеся её в жертву Дьяволу; а необъяснимые исчезновения многих крестьянских детей с ужасом приписывали этой парочке. И всё же, сквозь мрачные натуры отца и сына пробивался один искупительный луч человечности: злой старик любил свое чадо яростной, неистовой любовью, а юноша питал к родителю привязанность более чем сыновнюю.

Однажды ночью замок на холме был повергнут в величайшее смятение исчезновением юного Годфри – сына графа Анри. Поисковый отряд, возглавленный обезумевшим от горя отцом, ворвался в хижину алхимиков и застал там старого Мишеля Мовэ за работой над огромным, яростно кипящим котлом. Не имея на то достоверных причин, в необузданном припадке ярости и отчаяния граф наложил руки на престарелого волшебника – и прежде чем он разжал свою смертоносную хватку, жертвы уже не стало в живых. В это же время радостные слуги объявили, что юный Годфри найден в одной из отдаленных и заброшенных комнат огромного замка – сообщив слишком поздно, что бедный Мишель был убит напрасно. Когда граф и его спутники уже покидали низкую обитель алхимиков, из-за деревьев возникла фигура Шарля, Колдуна. Взволнованный гомон обступившей его челяди поведал ему о случившемся, и всё же поначалу он, казалось, остался бесстрастен к участи отца. Затем, медленно приближаясь навстречу графу, он произнес глухим, но леденящим кровь голосом слова проклятия, которое с тех пор и навеки преследовало дом С***:

– Пусть ни один дворянин из твоего проклятого рода не доживет до возраста большего, чем твой!

С этими словами он внезапно отпрянул в лесную тень, выхватил из-под одежды пузырек с бесцветной жидкостью и плеснул ею в лицо убийце своего отца, после чего мгновенно исчез за чернильной завесой ночи. Граф умер, не успев произнести ни слова, и был похоронен на следующий день – он прожил лишь немногим больше тридцать второго дня своего рождения. Ни единого следа убийцы найти не удалось, хотя разъяренные крестьяне неустанно прочесывали окрестные леса и луга.