Лейтенант (СИ) - Кейн Левиафан - Страница 24

Легче от этого не было. Из всех грузов попаданца этот оказался самым тяжёлым — не то, что изменил, а то, что не смог. Я записал его в ту графу, которую не показывают никому, и закрыл книжку.

Вечером я нашёл десять минут и написал матери — три строки карандашом, на колене: «Жив, здоров, корабль цел. Газетам верьте наполовину. Люблю и помню». Конверт ушёл с последним катером на берег, а я ещё посидел над книжкой, выводя итог первых суток войны — не для истории, для себя.

Эскадра жива. Подранки чинятся, проход свободен, люди злы и веселы той особой злостью первого устоявшего боя. «Полтава» — с миной на рострах и тремя ранеными, из которых все трое будут жить. Векшин где-то на берегу собирает свою жатву по шести адресам. Огарёв с отрядом — в ночном дежурстве по новому расписанию, и сегодня его аппараты заряжены уже на законном основании. Счёт первых суток был рабочим, и одно это меняло всю арифметику кампании.

Кают-компания в тот вечер гудела — устало, вполголоса, но гудела: первый бой разобрали по косточкам, как разбирают первую охоту. Штурман, в ноябре поминавший бумажные фонарики, теперь со знанием дела рассуждал о японской стрельбе — «кучно, господа, надо признать, кучно»; дед-механик принимал поздравления за пары, держался скромно и сиял; Глазов, у которого в бою выбило прислугу из подачи — без крови, контузило двоих, — впервые в жизни выпил залпом и сидел красный и взрослый. Я слушал, поддакивал, и про себя отмечал главное: никто не говорил «как же так». Говорили «как мы их в следующий раз». Грамматика победителей — пусть пока и по очкам.

Доктор к вечеру доложил о наших троих: у комендора с третьей сорокасемимиллиметровки осколок прошёл вдоль кости, не задев, — «дуракам и героям счастье», проворчал доктор, не уточняя, к какой категории относит раненого. Я спустился в лазарет на пять минут. Комендор — фамилия его была Сомов, и я записал её в книжку — встретил меня виноватым докладом, что «к среде заживёт и чтоб орудие никому». Рядом лежали двое с «Паллады», тихие. Пахло карболкой — тем самым запахом, который я слышал на святках сквозь хвою. Расписание исполнялось и в малом.

За ужином Лутонин объявил новости по эскадре. Сети приказано ставить всем — «по образцу учения, произведённого на эскадренном броненосце „Полтава“»; брандвахта усилена; миноносцам — ночное дежурство по новому расписанию. Эскадра училась — со скоростью, которой её не учили десять мирных лет. Война оказалась педагогом без конкурентов.

А после ужина Михеев подал мне пакет — твёрдый, штабной, с сургучом.

«Лейтенанту Маринину. Предписывается прибыть 29-го сего января к 10 часам утра в штаб эскадры».

Подписи под предписанием стояли две. Первая — флаг-капитана, по должности.

Вторая, «за начальника морского штаба наместника», — Ставрова.

Зачем лейтенанта с «Полтавы» зовут в штаб на третий день войны, в предписании не говорилось. За наградой так не зовут — наградные листы ходят сами. За разносом тоже — разнос спускается по команде. Так зовут, когда ты кому-то понадобился лично, и я даже догадывался, кому именно.

Я перечитал предписание трижды. Потом убрал руки за спину — старая привычка на новый случай — и прошёлся по каюте. Три шага туда. Три обратно.

Варианты? Награда — нет. Разнос — нет. Допрос — рано: Векшин молчит, а без Векшина моя «свидетельская точность» — кают-компанейская сплетня. Оставалось одно, самое ставровское: предложение. Какое — увидим послезавтра.

Я положил предписание под часы Буре, лёг и — впервые с ноября — уснул сразу, без счёта дней. Считать стало нечего. Расписание кончилось, война пришла, и завтра она у меня начиналась с самого интересного.

С разговора, к которому из нас двоих три месяца готовился только один.

Засыпая, я успел подумать ещё об одном — коротко, по-канцелярски, как пишут последнюю строку в вахтенном журнале. Семьдесят два дня, отпущенные мне с того утра в каюте, истекли этой ночью. Я их потратил. Все. Сдача — на рострах, в кольцах сети.

Глава 11

Предложение

Город на третий день войны я не узнал — и узнал одновременно.

Не узнал глазами: витрины заколочены досками и щитами, железные шторы лавок опущены среди дня, у водоразборных будок очереди с вёдрами, на перекрёстках Нового города — патрули, заборы обросли объявлениями от коменданта, поверх которых уже лепили частные: «отъезжающим продаётся обстановка». Узнал — памятью. Очередь к очереди, патруль к патрулю, этот город стоял на фотографиях из моих книг, и реальность догоняла альбом. Я шёл от пристани в штаб и ловил себя на дикости происходящего: я единственный человек на этой улице, для которого всё это повторение пройденного.

До штаба я добирался с попутным катером и пешком, и по дороге город успел показать мне всё своё новое хозяйство. У Морского собрания разгружали подводы с койками — готовили, стало быть, лазаретные места, и я отвернулся раньше, чем память успела подсказать, сколько их понадобится. На углу старого базара китайская харчевня переписывала вывеску по-русски крупнее прежнего: торговля приспосабливалась быстрее всех. Мальчишки-газетчики орали уже не «телеграммы» — «реляции»; «Новый край», три месяца хоронивший тревожные слухи, теперь выходил с шапками в ладонь и расходился до полудня. Война за трое суток отстроила себе весь городской быт, как отстраивает его ярмарка — со своими ценами, своим жаргоном и своими ворами.

В штабе эскадры пахло сургучом, табаком и бессонницей. Писари бегали рысью; в коридорах сидели, стояли и спали вестовые со всех кораблей; дверь с табличкой дежурного флаг-офицера хлопала, как клапан машины на полном ходу. Меня приняли быстро — и совсем не те, кого я ждал по предписанию. Флаг-офицерская часть штаба эскадры съехала на берег, под крыло наместничьего дома, и всё дальнейшее происходило в одном здании, что многое упрощало. Флаг-капитан занял четыре минуты: уточнил два пункта моего донесения о ночной атаке, объявил, что обстоятельства поимки мины сетью затребованы наместником и пойдут в Петербург, поморщился на слове «Петербург» и отпустил. Уже в дверях он задержал меня вопросом, который задают не для ответа:

— А скажите, лейтенант… вот это ваше учение с сетями. Сами додумались или подсказал кто?

— Старший офицер разрешил, командир одобрил, — ответил я. — Флот, ваше высокоблагородие, дело артельное.

— Артельное, — повторил флаг-капитан со вкусом и посмотрел на меня так, как смотрят на лотерейный билет с оторванным углом. — Ну-ну. Идите, артельщик.

Я уже понял эту механику: подписи на предписании было две, но содержание у предписания было одно, и ждало оно меня дальше по коридору.

Ставров занимал в штабе наместника угловую комнату — не кабинет, комнату, но угловую, с двумя окнами. Расположение этой комнаты говорило о её хозяине больше любой таблички. До двери наместника отсюда было двадцать шагов, и все двадцать по ковру.

— Андрей Николаевич. — Он поднялся навстречу, чего я не ждал. — Благодарю, что нашли время. Понимаю — третий день войны, у строевых офицеров его нет. Тем ценнее.

Перчаток в этот раз не было. Был чай — настоящий, с лимоном, в подстаканниках, — и был Ставров, который наливал его сам. Эта домашность была пристрелкой, и мы оба это знали.

Выглядел он, к слову, превосходно — куда лучше, чем при мирной жизни. Война шла Ставрову, как иным идёт траур: подбирала, подтягивала, придавала значительности. По коридорам штаба болтались люди с серыми лицами и красными глазами; Аркадий Петрович был свеж, выбрит до синевы и распространял вокруг себя спокойствие человека, чьи акции растут на любом рынке.

— Я читал ваше донесение о ночи на двадцать седьмое, — начал он, когда я отпил положенный глоток. — И донесение о бое двадцать седьмого. И, разумеется, я помню нашу беседу у орудия. Помните, что я вам говорил? Про правых раньше времени?

— Дословно, Аркадий Петрович.

— Так вот, я ошибся. — Он сказал это легко, без видимого усилия, и я впервые подумал, что он сильнее, чем я считал: люди его породы признают ошибки только тогда, когда покупают этим что-то подороже. — Вы оказались правы вовремя. Редчайший случай. Война началась через четыре дня после того, как ваши тревоги стали циркуляром, и через три — после того, как ваша сеть встала за борт. Будь вы правы на месяц раньше — вас бы съели. На месяц позже про вас бы забыли. А так… — он развёл руками, и жест вышел почти искренний, — так вы теперь самый осведомлённый лейтенант на этом театре. И у меня к вам дело.