Искатель, 2011 №3 - Соколов Владимир Н. - Страница 7

Девицы быстро смотали удочки, а голый Вадим со связанными руками остался лежать под дубом на помятой траве. Развязать себе руки и одеться он не мог. Старый дуб удивленно разводил в стороны свои большие широкие ветви. Он за свой долгий век под своей зеленой кроной повидал немало чудес, бесчисленное количество человеческих комедий и трагедий, но такого представления ему еще лицезреть не приходилось.

Старый ворон, такой же старый, как и дуб, на котором он сидел, предсказывая кому-то скорую смерть, сердито прокаркал два раза: «Карр! Карр!» Клювом схватил плавки из яркой материи, тяжело поднялся в воздух и полетел неизвестно куда. И куда-то понес добычу... Нет, не в гнездо. Своего гнезда у него давно уже не было, и он не помнил, когда последний раз растил и кормил воронят. И плавки ему были абсолютно не нужны, а стащил он их по привычке и потому, что на них была пришита блестящая золотистая бляшка. Такую находку мудрый ворон упустить никак не мог.

Студент, очухавшись, с трудом встал на ноги и побрел домой. Дом, в котором он жил, находился недалеко, но нужно было в людном месте перейти дорогу. Там находился продовольственный магазин. И было еще совсем светло. Люди, выходившие из магазина, с удивлением наблюдали, как через дорогу переходит Аполлон со стоящим, не прикрытым даже фиговым листом прибором.

— Совсем эти нудисты обнаглели, по улицам, в чем мать родила, свободно ходят, — стала возмущаться женщина в шелковом голубом платье с сумкой продуктов.

— Это не нудист, а сектант, — возразил всезнающий мужчина в шляпе с портфелем. — У нас в городе обосновалась секта последователей индейского племени, в котором мужчины ходят голые с коническими чехлами на половых органах.

— А почему у этого член не прикрыт, а чехол из задницы торчит? — вступил в разговор парень в кепке, похожий на блатного.

— Наверное, мода поменялась, — доступно разъяснил эрудит в шляпе.

— И голубой бант на «этом месте» повязан, — заметила внимательная старушка в очках.

— Я же говорю: мода, — уточнила шляпа.

Вадим ногой забарабанил в дверь, она тут же открылась, и бедолага ввалился вовнутрь квартиры. В коридоре стоял отец с газетой в руке. Увидел сына в непотребном виде — грязного, со связанными руками, — не на шутку испугался и удивленно спросил:

— Это еще что за явление Христа народу? Вадик, что случилось? Что за вид?

— Папа, меня... изнасиловали, — дрожащим голосом ответил Вадим.

— Что ты мелешь? Кто изнасиловал?

— Аникина, стерва, из-за которой я чуть в тюрьму не сел.

— Бог шельму метит, а ей рано или поздно приходится перед ним отвечать за свои грехи...

— Отец, что ты ерничаешь, достал уже со своими дурацкими прибаутками. Мне же больно...

— А ей не больно было, когда ты бутылки и арбузные корки совал?..

— И она мне засунула. Чем болтать, лучше развяжи мне руки и вытащи корку, — просяще проныл блудный сынок и повернулся к родителю задом.

Петр Николаевич с еще большим удивлением увидел торчащую из задницы арбузную корку.

— Нагнись, чудо гороховое, — попросил прокурор и осторожно вытащил у отрока лишний в организме предмет, после чего развязал тому руки.

— А мать где? — спросил Вадим.

— К соседке ушла. Иди в ванную, сможешь сам обмыться, а я «скорую» вызову и позвоню Ивану Ивановичу.

— Какая «скорая», батя? Ты что, с ума спятил? Позора не оберешься. А потом, не видишь, на мне побоев нет. Что мне лечить будут? Жопу? Так завтра я сам схожу к урологу.

— И скажешь, что ты гомосексуалист, а активный партнер перестарался? Так, что ли?

— Хватит! Хватит! Тебе бы так... Что-нибудь придумаю сказать, а в больницу не поеду.

— А что это, Вадик, за бант у тебя?

— Так лярвы перетянули... Горит все, помоги развязать.

Прокурор помог сыну снять с мошонки тесьму. Часовой моментально скукожился и ушел в резерв. Петр Николаевич, несмотря на протесты сына, обмыл его под душем и переодел в чистую одежду.

— Теперь спокойно, подробно расскажи, как все это было, — потребовал прокурор у сына.

Вадим, ничего не скрывая, в деталях рассказал отцу обо всех перипетиях этого вечера.

В это время от соседки вернулась Анастасия Михайловна. Увидев расстроенного сына, находящегося на грани нервного срыва, потребовала рассказать, что случилось. Вадима душили слезы, перехватывало горло, и Петр Николаевич сам в общих чертах поведал супруге о случившемся.

С матерью произошла истерика, потом она схватилась за сердце, и пришлось домашним отпаивать Анастасию Михайловну успокоительными каплями.

Прокурор позвонил следователю Силкину:

— Ваня! Случилось ЧП. Срочно приезжай!

— Что-нибудь с Анастасией Михайловной?

— Нет, с Вадимом. Опять начудил. Вернее, с ним начудили.

— Загадками говоришь, Петр Николаевич. Сейчас приеду.

Через пятнадцать минут Иван Иванович уже звонил в дверь квартиры прокурора. Шефа он застал в расстроенных чувствах: видно было, что произошло что-то неординарное.

Вадим лежал на диване с сумрачным видом. Потерянный взгляд бесцельно блуждал по потолку. Хозяйка тоже лежала на кровати. Голова ее была обмотана мокрым полотенцем. В квартире резко пахло валерьянкой.

Прокурор провел гостя на кухню и рассказал ему о случившемся.

Статья Уголовного кодекса об изнасиловании карала за посягательство на половую неприкосновенность женщины.

В уголовном праве не было понятия половой неприкосновенности мужчины, а потому не было и статьи за изнасилование мужчины представительницами слабого пола, хотя такие случаи на практике встречались. Аналогия в советском уголовном праве тоже была исключена, а потому в случаях изнасилования мужиков бабами ответственность наступала за фактически совершенные действия — нанесение телесных повреждений, истязание, — если таковые были. А если таковых не было, как в нашем случае? Тогда юристы становились в тупик. Привлекать не за что! Вопрос о равенстве мужчины и женщины в праве на половую неприкосновенность даже не ставился. Ну нет этого в законе! А зачем говорить о том, чего нет? Переливать из пустого в порожнее? Выходит, что дерзкие преступления с исключительным цинизмом останутся безнаказанными? Что это — пробел в законе или тысячелетняя традиция сложившихся устоев права? Юристы нашли выход и, противореча самим себе, забыв о неприменении аналогии, решили, что насильниц нужно привлекать... за хулиганство.

Иван Иванович почесал затылок и предложил:

— Петр Николаевич, а может, не стоит шум поднимать? Ну, мотив преступления я представлю как беспричинный, хулиганский. Но в суде обвиняемые заявят об истинном мотиве, судья заставит возобновить дело по изнасилованию Аникиной по вновь открывшимся обстоятельствам. Откроется, что дело спущено на тормозах. Мочало — начинай сначала. Мы сами себе выроем могилу.

— Судью я беру на себя, — вдруг решительно заявил прокурор, — а не давать ход новому делу я не могу. Насте уже все известно, и она это так не оставит, со света меня сживет. А рассказать ей об истинном положении дел и о том, почему девки изнасиловали Вадима, я не хочу. Это чревато непредсказуемыми последствиями для здоровья Насти. Отправлять ее на тот свет своими руками я не буду. Так что, Ваня, возбуждай новое дело, езжай на место происшествия. Вадим нарисует, где все произошло. Там и одежду его забери. А поганок — в камеру. Самосуд у нас еще пока не разрешен. Санкцию на арест даст мой заместитель. Мне, как отцу потерпевшего, нельзя участвовать в этом деле, а другого прокурора нам не пришлют.

Иван Иванович понял, что погружается в дерьмо все глубже и глубже. Он не оправдывал действий Аникиной и ее подруг, но и сажать их в тюрьму было верхом цинизма и необъективности. Аникину изнасиловал Вадим со своими друзьями и никакой ответственности не понес. Униженная и оскорбленная женщина, не найдя защиты в органах правосудия, решается на отчаянный шаг и по-своему наказывает насильника, посягнувшего на ее честь и достоинство. Пусть и самым неожиданным, незаконным способом. Но на это имеются причины, которые никто во внимание не примет — ни суд, ни прокурор.