Бывает и хуже? Том 8 (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 1

Бывает и хуже? Том 8

Глава 1

Я стоял перед главврачом, который только что произнёс ту самую роковую фразу. «Уволен».

Перед Кречетовым на столе лежала аккуратная синяя папка. Думаю, именно в неё он и собрал доказательства моей деятельности. Точнее, деятельности прошлого Сани Агапова. Я к этому не имел никакого отношения.

— Павел Викторович, всё-таки позвольте я объясню, — сказал я.

— Я внимательно слушаю, — ответил он. — Как видите, я не растратил хорошего отношения к вам. Решил поговорить с вами наедине, без юриста, без отдела кадров. Хотя вы уже показали, что хорошего отношения не заслуживаете.

— Откуда это у вас? — спросил я.

Главврач снова хмыкнул. Сегодня он был на редкость эмоционален, что хорошо показывало, как сильно его вывела из равновесия эта ситуация.

— А это важно, Александр Александрович? — спросил он.

— Мне это важно для понимания ситуации, — ответил я.

— Хорошо, — он чуть склонил голову. — Я вам скажу. Не потому, что обязан, а потому, что не хочу, чтобы вы потом пытались выяснять это сами и наделали глупостей. Знаете человека по фамилии Белев?

Что-то знакомое. Я напряг память… Ну конечно, Белев Сергей Анатольевич, мужчина из городской администрации. И частый клиент Сани Агапова.

Он однажды приходил ко мне с попыткой открыть такой же больничный лист. Кажется, собирался в Египет. Я отказал ему и объяснил, что больше таким не занимаюсь.

Помнится, он очень рассвирепел и ушёл к Шарфикову. Больше я его не видел. А теперь он, значит, снова появился.

— Белев это с кем-то обсуждал, — продолжил Кречетов. — Не со мной, разумеется. С каким-то своим знакомым. Они как-то выпивали, и Белев похвастался другу, что у него был раньше в Аткарске доктор, который обеспечивал ему отпуска. А знакомый Белева оказался моим знакомым, и информация дошла до меня. Сначала я отмахнулся. Потом подумал и поднял архив. Сравнил подписи, даты, пациентов.

Он положил руку на папку.

— Здесь, Александр Александрович, копии восьми больничных листов, — заявил Павел Викторович. — Все они в прошлом году открыты Белеву. Я уверен, он не один у вас такой, но других фамилий я не знаю.

Восемь больничных листов. Саня Агапов действовал наверняка.

— И я бы поверил, — продолжил Кречетов, — что это технический сбой. Что подпись подделана. Что архив перепутали. Я бы поверил во что угодно, Александр Александрович. Но это вы их выдавали. Ваши подписи, ваша электронная подпись, ваши осмотры. Это ваша работа.

Павел Викторович замолчал, и в кабинете стало тихо. Я тоже молчал. В голове крутилось, что всплыло только моё участие. Но рассказывать про Шарфикова я не стану. Даже при увольнении не в моих правилах сдавать других людей.

— Александр Александрович, — Кречетов сказал это другим голосом. Впервые я услышал в его тоне ещё хоть что-то. Грусть, усталость. — Я не буду вам сейчас читать лекцию о профессиональной этике. Вы её знаете не хуже меня. Я хочу понять одну вещь. Хочу понять, как это сочетается с человеком, которого я вижу перед собой.

Он откинулся в кресле.

— Я ведь, знаете… — главврач запнулся. — Я ведь действительно думал, что вы — будущее этого отделения. И я не из тех, кто разбрасывается такими словами. Вашу Лаврову провожал — и то, признаюсь, без сожаления. А в вас увидел человека, который умеет работать. Который не боится взять на себя ответственность, который умеет разговаривать с пациентами. Школа здоровья ваша ещё… Помощь с Коршуновой и биодобавками. Не могу понять, как в итоге этот человек оказался… Как⁈

Я молчал. Понимал, что любая попытка сейчас защититься будет выглядеть жалко. Понимал, что объяснить правду — про переселение душ, про чужое тело, про то, что человек, выписывавший эти больничные, был, без преувеличения, другим человеком — я не смогу никогда.

И я сказал то, что мог сказать. Честно. Насколько это было возможно в моей ситуации.

— Павел Викторович, — произнёс я, — это было давно. С тех пор я стал другим человеком. В прошлом я действительно наделал много ошибок, и мне жаль. Однако потом я понял, что так нельзя. И начал эти ошибки исправлять. Я не выдал ни одного липового больничного за эти полгода. Можете проверить любую запись, каждая фамилия в карте есть, каждый осмотр задокументирован. Белев приходил ко мне ещё, но я отказал ему.

— Я вам верю, — Кречетов чуть усмехнулся. — Уже поднимал всю документацию. За последние шесть месяцев у вас всё идеально. Я не нашёл ни одного спорного больничного. Ни одного пациента, который выписан без осмотра. Ни одного назначения, в котором я мог бы усомниться. Это и есть самое худшее в этой ситуации, понимаете?

Я коротко кивнул.

— Я бы хотел, чтобы вы были однозначным негодяем, — продолжил главврач. — Тогда мне было бы проще. Я бы выгнал вас сегодня же, через приказ, с уведомлением Минздрава, с дисквалификацией, с лишением лицензии. Я бы спал спокойно. Но вы… — он сделал жест рукой. — Вы и правда стали другим человеком. И тем тяжелее мне решать, что с вами делать.

Он посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд. Понимал, это его кабинет, его решение, его правила.

— Павел Викторович, — произнёс я. — Я не буду спорить с вами. То, что описано в этой папке, это моё. Я не стану оправдываться. Мне стыдно. Я понимаю, что нарушил закон и врачебную этику, и готов нести любую ответственность.

Кречетов медленно кивнул. Сложил руки на папке и посмотрел в окно.

— Я не буду выносить это на общее обозрение, — произнёс он. — Если дам этому официальный ход, у нас будет внутреннее расследование, вероятно — лишение лицензии и уголовная статья. Двести девяносто вторая, служебный подлог. Это не только ваша история. Это история всей больницы. Всей моей больницы, Александр Александрович. А с неё уже хватит подобных историй. Поэтому вы уволитесь по собственному желанию. Стандартно отработаете две недели и уйдёте. За это время вы передадите дела отделения, подготовите его к новому заведующему, доведёте до конца ваши текущие проекты. Чтобы я не получил после вашего ухода завал. Я знаю, что многое сейчас держится на вас лично. Этого допускать было нельзя, в этом и моя ошибка тоже.

— Я понял, — коротко сказал я.

— Что касается распределения… — Кречетов помолчал. — Я знаю, что вас распределили к нам после университета. С этим я тоже разберусь, никаких проблем у вас не будет.

Он замолчал. Я тоже.

Не спорил. Не умолял. Не пытался что-то добавить. Я знал Кречетова уже достаточно, чтобы понимать: если он принял решение, то переубеждать его в этот момент — значит проявлять неуважение и к нему, и к самому себе. У этого человека был свой кодекс, свои принципы. Я всегда уважал это в нём.

— Могу идти? — спросил я.

— Идите, — устало ответил Кречетов. — И завтра принесёте заявление по собственному желанию в отдел кадров.

Я развернулся и вышел из кабинета.

Две недели. Я надеялся, что этого не произойдёт, но всё же был к этому готов. Тайное всегда становится явным, это правда.

Несколько месяцев работы в этой поликлинике пролетели как один миг. И вот увольнение.

Не уверен, бывает ли хуже?

Оставшееся дежурство прошло спокойно. Несколько новых привозов, стандартные пациенты. Провёл консультации в «СберЗдоровье».

В голове крутилась одна мысль. «Две недели». Странное ощущение, когда ты ещё работаешь, ещё лечишь, но уже знаешь, что есть срок годности. Это похоже на то, что чувствуют люди в зале ожидания на вокзалах. Вроде ещё и в городе, но уже как будто и нет.

В восемь я сдал смену пришедшей на ночь Анастасии Григорьевне. Кратко доложил по больным и отправился домой.

По дороге я почувствовал, что за мной следят. Это чувство пару раз возникало и до этого, но я всегда от него отмахивался. А сейчас оно стало гораздо чётче. Ощущение словно чешется затылок. В войне с Мортисом в прошлом мире это умение сильно пригождалось.