Отморозок 10 (СИ) - Поповский Андрей Владимирович - Страница 34

Через два дня, после того как отнес фото, я снова пришел на Привоз. Не с самого утра, а ближе к полудню, когда рынок уже успевает войти в свой рабочий ритм, но еще не захлебывается в послеобеденной жаре и усталости. Я специально выбрал именно это время. Утренний рынок слишком бодрый и глазастый, там все еще только заводятся, и замечают лишнее лучше. А под вечер у людей уже другие головы — кто устал, кто выпил, кто торопится закрыть день. Полдень же хорош тем, что в этой большой толпе ты легче растворяешься и становишься одним из многих.

Одет я был просто и соответственно погоде. Светлая рубашка с коротким рукавом, уже чуть выгоревшая кепка, большие солнцезащитные очки, серые брюки, кроссовки, легкая спортивная сумка на плече. Не шик, не нищета, не курортный дурачок и не местный щеголь, а обычный, ничем непримечательный молодой парень. Именно то, что нужно — человек, на котором глаз не задерживается дольше пары секунд.

Я шел к рынку спокойно, без суеты. Посматривал на товар, но проходил мимо не прицениваясь. Теперь рынок уже не ощущался для меня чужим. Он еще не стал своим — до этого было еще далеко. Но я уже понимал его ритм, его дыхание, его опасные и полезные места. Одесса вообще быстро учит, если смотреть внимательно и мотать важное на ус. Она сразу чувствует, кто перед ней — дурак, жулик, работяга, хищник или просто человек, которому очень нужно не утонуть. А я тонуть не собирался.

На подступах к Привозу было как всегда густо. Народ выходил навстречу плотным человеческим потоком. В руках авоськи, сумки, ящики, какие-то банки, цветы, рыба в бумаге, арбузы под мышкой. Воздух был густой и плотный, как хороший бульон. Над всем этим висел неразборчивый, липкий рыночный гул — крики, смех, торг, ругань, непередаваемый одесский колорит, когда человек может тебя и послать, и обласкать одной и той же фразой, в зависимости от вкладываемой в слова интонации.

Я не пошел к Семенычу напрямик. Сделал небольшой круг по рынку. Прошел вдоль рыбного ряда, задержался у фруктов, будто присматриваюсь к винограду, потом уже свернул к мясным павильонам. Поступил так не потому, что чего-то опасался. Просто привычка. В таких местах нельзя идти к нужному человеку прямо, как лошадь к водопою. Надо сначала посмотреть и, что называется понюхать, не изменилось ли что вокруг.

Изменилось. Семеныч был на месте. Только стоял уже не там, где в прошлый раз, а чуть в стороне, ближе к проходу между мясом и бакалеей. И главное — один он не был. Метрах в трех от него, вроде бы ничем не связанный с ним, торчал плечистый парень лет под тридцать, в темной рубашке навыпуск и с лицом, которое я бы назвал скучным, если бы не глаза. Такие глаза бывают у людей, привыкших не смотреть прямо, но видеть все. Еще один сидел на перевернутом ящике у стены и ковырял спичкой зубы, делая вид, что ему вообще весь мир до лампочки. Но сидел он слишком удобно для бездельника — так, чтобы видеть и Семеныча, и подход к нему, и выход из прохода.

Я отметил обоих и пошел дальше, будто вообще никого не знаю. Купил у знакомой бабки стакан теплого кваса, выпил медленно. Потом постоял у лотка с персиками, где две тетки с остервенением спорили, кто кому подсунул мятую гниль, и кто кого будет учить, как торговать. Потом сделал еще один круг и, наконец, пошел к цели.

Семеныч увидел меня издалека. Не вздрогнул, не подал вида, только коротко повел глазами. Узнал несмотря на очки. И еще я заметил, как тот, со скучным лицом, тоже на меня мельком глянул. Без интереса, но с фиксацией. Сдается мне, что разговор будет не только с Семенычем. Я подошел.

— Здорово, — говорю негромко.

Семеныч не ответил сразу. Сплюнул в сторону, посмотрел на меня снизу вверх и только потом бросил:

— И тебе не хворать.

— Бумагу забрать пришел, — говорю буднично, как о сама собой разумеющимся.

Семеныч чуть качнул головой.

— Не здесь.

Я ничего не переспросил. Только стоял и ждал. Он это заметил и, кажется, отметил про себя как плюс.

— Пойдешь сейчас туда, — сказал он после паузы, не глядя на меня, а будто бы разглядывая проход мимо. — Где в прошлый раз считались. Только не торопясь. Сделай кружок.

— Понял.

Он говорил лениво, почти сквозь зубы, но за этим ленивым тоном слишком отчетливо чувствовалась новая интонация. Не его личная. Чужая. Точнее, надстроенная над ним. Будто он сейчас передает уже принятое где-то выше решение.

— Тебя там будут ждать, — добавил Семеныч

Вот теперь уже все стало окончательно ясно.

— Кто? — тихо интересуюсь у него.

Семеныч впервые прямо посмотрел мне в глаза и усмехнулся одним уголком рта.

— Увидишь. Там все пучком. Не дергайся только раньше времени. А то Привоз этого не любит.

— Я тоже не люблю непоняток.

— Ну вот и договорились. — «не заметил» последней фразы Семеныч

Он чуть повел подбородком, будто отмахиваясь от меня как от мухи. Разговор был закончен.

Я не пошел сразу. Еще секунду постоял, как человек, который просто уточнил что-то по делу и теперь решает, покупать ли ему предложенное, или идти дальше. Потом развернулся и двинулся в сторону рыбного прохода.

Внутри уже все собралось и встало на место. Значит, местные решили не просто посмотреть издали, а лично понюхать, что я за зверь. Логично. Парень с валютой, с характером, не суетится, не болтает, бумагу просит серьезную. Раз хотят поговорить — уже хорошо. Это значит, что списывать меня в мелкую шпану пока не стали.

Я шел к месту встречи не торопясь. Сначала прошелся немного по рядам, а потом свернул в нужный проход между рядами. Тот, чем дальше, становился более узким и вонючим. Запах рыбы здесь смешивался с кошачьей мочой и старым деревом. Под ногами густо валялась шелуха от семечек. Где-то рядом толкались двое грузчиков, ругаясь из-за ящиков с помидорами. Из глубины прохода тянуло холодком от каменных стен, хотя сверху все равно придавливало жарой.

Тот закуток, где мы в прошлый раз считались, был уже занят. Возле стены стоял тот самый широкоплечий скучающий парень, которого я видел рядом с Семенычем издали, а у входа, чуть в тени, торчал еще один — низкий, жилистый, с перебитым носом и тяжелой нижней челюстью. Он меня не остановил, только смерил взглядом с головы до ног и чуть отодвинулся, давая пройти. Так уступают не из вежливости, а по команде.

Я сделал шаг внутрь.

В закутке было немного прохладнее, чем снаружи. Узкое пространство, кирпичная стена с облупленной известкой, ящики, старый стол. И там, опершись плечом о стену, стоял человек, которого я до этого не видел, но сразу понял, кто он.

Невысокий, плотный, лет под сорок пять или чуть больше. Светлая рубашка с коротким рукавом, темные брюки, ремень хороший, часы неброские, но недешевые. Лицо спокойное, умное. Глаза тяжелые и цепкие. Не суетливые глаза торгаша и не пустые глаза торпеды, которая ждет команды. Глаза человека, который привык отдавать распоряжения и решать вопросы

Рядом с ним стоял еще один из его людей, молодой, крепкий, с короткой стрижкой и тем самым нагловатым напряжением в плечах, которое бывает у тех, кто еще не научился быть опасным молча и поэтому всегда немного играет в силу, чтобы окружающие это почувствовали и зауважали.

Человек у стены посмотрел на меня так, будто сравнивал вживую с тем словесным портретом, который ему уже успели нарисовать. Я остановился в двух шагах, не ближе и не дальше, поставил сумку к ноге и спокойно выдержал его взгляд.

Он чуть заметно кивнул сам себе.

— Ну, здравствуй, курортник, — сказал он негромко.

По тому, как это было сказано, я сразу понял: вот и пришло время разговаривать по-настоящему. Голос у него был спокойный. Такой, каким люди обычно говорят, когда давно привыкли, что их слушают без лишних повторов.

Киваю ему.

— И вам наше здрасте.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, не торопясь начинать. Не выдерживал взглядом, не ломал, а именно примерял к тому, что уже успел услышать. Сравнивал живого человека с чужими словами. Я это знал хорошо. Сам когда-то так же смотрел на людей, которых мне сначала описывали, а потом подводили вживую.