Измена. (Не) бракованная! - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 2

Мы не разговаривали. Не прикасались друг к другу — с того дня, как потеряли Ванечку. Восемь месяцев — ни одного поцелуя, ни одного объятия. Он спал на краю кровати, отвернувшись к стене. Я — на своём краю, глядя в потолок.

Два чужих человека в одном дорогом гробу.

Но сегодня — я решила. Хватит молчать. Хватит бояться. У меня внутри бьётся сердце — сто сорок ударов в минуту. Мой ребёнок. Мой четвёртый шанс.

Я скажу Дмитрию. Сегодня. Сейчас.

Идея пришла внезапно: поехать к нему в офис. Сделать сюрприз. Как раньше, в первые годы брака — когда я привозила ему обеды, когда мы целовались в его кабинете, когда смеялись над чем-то глупым.

Когда были живыми.

Я собиралась долго. Выбрала платье — то самое, в котором мы познакомились. Светло-голубое, струящееся. Он говорил, что в нём я похожа на ангела.

Ангела. Как мои дети — по версии священника.

Положила в сумку конверт: тест и снимок УЗИ. Маленькая точка на экране — мой ребёнок. Моя надежда.

Вызвала такси. Ехала через весь город, смотрела в окно и думала: а что, если всё получится? Что, если этот ребёнок — выживет? Что, если через семь месяцев я буду держать на руках живое, тёплое, кричащее существо — своё, родное?

Мурашки бежали по позвоночнику — не от холода, от предвкушения. Впервые за два года я чувствовала что-то, похожее на счастье. Или на его тень.

Москва-Сити сверкала в вечерних огнях. Башня «Северная» — его башня, его империя — вонзалась в небо как фаллический символ власти. Он построил её с нуля, назвал своим именем. Гордился больше, чем чем-либо в жизни.

Больше, чем мной.

Я поднялась на сорок седьмой этаж. Коридоры пустые — поздний вечер, все разошлись. Охранник внизу узнал меня, пропустил без вопросов. «Жена босса» — это пропуск куда угодно.

Шла по коридору, и каблуки стучали по мрамору — цок-цок-цок. Сердце билось в такт, рука сжимала конверт.

Сейчас. Сейчас я скажу ему. Сейчас всё изменится.

Дверь его кабинета была приоткрыта. Свет приглушён — он любил полумрак, говорил, что так лучше думается. Я улыбнулась, толкнула дверь...

И мир рухнул.

Они были на его столе. На том самом столе, за которым он подписывал наш брачный контракт. За которым мы пили шампанское в ночь после свадьбы.

Регина.

Её чёрные волосы разметались по бумагам. Юбка задрана до пояса. Ноги обвивают его бёдра. Он — между её ног, спиной ко мне. Двигается. Стонет.

Звуки. Влажные, мерзкие, животные звуки.

Я стояла в дверях и смотрела. Не могла пошевелиться. Не могла дышать. Воздух превратился в стекло — я пыталась вдохнуть, и осколки резали лёгкие изнутри.

Это сон. Это не может быть правдой. Сейчас я проснусь.

Конверт выпал из моих рук. Глухой звук — он ударился об пол, и тест вылетел, белая полоска на сером мраморе.

Они обернулись.

Лицо Дмитрия — я запомню его навсегда. Ужас, стыд, отвращение к себе. Он открыл рот — и не смог ничего сказать.

А Регина — улыбалась. Довольная, сытая улыбка кошки, поймавшей мышь. Она смотрела прямо на меня и улыбалась.

— Варя... — голос Дмитрия. Хриплый, чужой. — Стой… Я всё объясню… Всё не так, как ты думаешь!

Не так, как я думаю?

Я думаю, что мой муж трахает другую женщину на своём рабочем столе. Что он внутри неё — прямо сейчас. Что она стонала его имя, пока я ехала через весь город с тестом на беременность в сумке.

Что ещё я должна думать?

— Варя, подожди...

Он потянулся ко мне — застёгивая штаны, путаясь в ремне. Жалкий. Мерзкий. Чужой.

Я развернулась и побежала.

Коридор. Лифт. Кнопка — «вниз». Двери закрываются. Его лицо в щели — он бежит, кричит моё имя.

Поздно.

Сорок семь этажей вниз. Я стояла в лифте, смотрела на своё отражение в зеркальной стене — и не узнавала. Бледное лицо, пустые глаза. Мёртвая женщина в голубом платье.

Надежда — самый жестокий палач.

Парковка. Моя машина. Руки трясутся — ключ не попадает в замок. Раз, два, три попытки. Наконец — открыла, села, завела.

Выехала на дорогу.

Москва мелькала за окном — огни, люди, жизнь. А я ехала сквозь это — как призрак, как тень. Не видя ничего. Только его лицо. Её улыбку. Его руки — на её теле.

Четыре месяца, — думала я. — Роман длится четыре месяца. Пока я лежала дома, оплакивала мёртвых детей, надеялась на чудо — он был с ней. Входил в неё. Целовал её. Шептал ей то, что раньше шептал мне.

Слёзы текли по щекам — я не вытирала. Зачем? Кто увидит?

Светофор. Красный. Я остановилась, вцепилась в руль.

И тогда почувствовала.

Боль. Внизу живота. Резкая, как удар ножом.

Я опустила глаза.

Между ног — красное. Много красного. На светлой ткани платья — кровь.

Нет. Нет-нет-нет. Только не снова. Пожалуйста.

Я прижала руку к животу.

— Держись, малыш. Пожалуйста, держись. Мама здесь. Мама рядом. Только — держись...

Светофор мигнул зелёным. Я нажала на газ.

Боль усилилась — волнами, спазмами. Кровь текла — я чувствовала, как намокает сиденье.

Только не снова. Я не выдержу снова. Пожалуйста.

Дорога расплывалась — от слёз, от боли. Я не видела, куда еду. Фары машин мелькали, как звёзды — приближались, исчезали.

Гудок.

Яркий свет.

Удар.

Темнота.

Я плыла в ней — невесомая, бестелесная. Боли не было. Страха не было. Только тишина и темнота.

Это смерть? — подумала я. — Так вот она какая.

Где-то далеко — голоса. Сирены. Чьи-то руки.

— Женщина, вы меня слышите? Как вас зовут?

Я хотела ответить — но не смогла. Губы не слушались.

— Здесь кровь! Много крови! Она беременна, смотрите — направление на УЗИ!

— Срочно в операционную!

Малыш, — думала я, уплывая обратно в темноту. — Мой малыш. Ты ещё там? Ты ещё со мной?

Ответа не было.

Только темнота.

И тишина.

«Говорят, материнство — это дар. Но что, если твоё тело отвергает этот дар снова и снова? Что, если ты — пустоцвет, красивая оболочка без содержимого? Что, если единственное, на что ты способна — это умирать по частям, каждый раз хороня кусочек своей души вместе с ребёнком, которого не смогла спасти?

Я не знаю ответов.

Я знаю только одно: сто сорок ударов в минуту. Там, внутри меня, кто-то стучится.

И я должна открыть дверь. Должна. Хотя бы в этот раз.»

Глава 2

«Есть боль, которая убивает сразу — милосердно, быстро, окончательно. А есть та, что разрывает тебя по частям, по волокнам, по нервным окончаниям — и оставляет жить. Потому что смерть была бы слишком лёгким наказанием».

* * *

Белый потолок.

Я смотрела на него так долго, что он стал единственной реальностью. Белый, ровный, безразличный — как саван, которым накрывают покойников. Может, я уже мертва? Может, это и есть загробный мир — бесконечный белый потолок и запах хлорки?

Боль вернулась раньше памяти. Тупая, ноющая, растёкшаяся по всему телу, как чернила по воде. Я попыталась пошевелить пальцами — получилось. Значит, не парализована. Уже хорошо. Уже что-то.

А потом память ударила — наотмашь, без предупреждения.

Его руки на её теле. Её стоны в его кабинете. Конверт на полу — тест и снимок УЗИ, мой подарок, моя надежда, растоптанная его ботинками.

Кровь между ног. Руль, выворачивающийся из рук. Свет фар — слепящий, белый.

Ребёнок.

Я рванулась вверх — и тут же рухнула обратно. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Капельница дёрнулась на штативе, игла больно впилась в вену.

— Лежите, лежите, — женский голос, мягкий, успокаивающий. Медсестра. Полная, с добрым лицом, в голубой форме. — Вам нельзя резко двигаться.

— Ребёнок, — прохрипела я. Горло драло, будто я глотала битое стекло. — Мой ребёнок...

Медсестра замерла на секунду. Я видела, как дрогнули её губы, как она подбирает слова. Этот момент — между вопросом и ответом — длился вечность. Целую жизнь. Я умирала внутри него, готовясь услышать то, что слышала уже трижды.