Темное королевство (ЛП) - Джаггер Коул - Страница 7

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Амир не просто умер, Адриан. Он был убит.

— Думаю, я ясно дал понять, что мне на это глубоко наплевать.

— Так вот, с тех пор вокруг меня постоянно что-то случается. У моей машины отказали тормоза, и мой водитель попал в больницу, когда ехал за мной.

Он нахмурил брови.

— Моя квартира в Париже взорвалась.

Его челюсть сжимается.

— Они говорят, что это был взрыв газа. Единственная причина, по которой меня не было дома, это то, что я случайно выбрала длинный путь домой через парк, возвращаясь из офиса моего адвоката.

Он смотрит на меня — уже не так яростно, но все еще жестоко холодно и безразлично.

— Если бы все это было правдой, Селеста, я бы об этом узнал. Все в мире узнали бы о смерти Нэссера и Амира, особенно при таких обстоятельствах. Но к черту. Что бы ты там ни говорила, хорошая попытка.

— Ты не слышал об этом, — огрызаюсь я, — потому что юридическая команда семьи и руководители компаний Эль-Сайеда скрывают это, пытаясь защитить активы...

Я нахмурила брови, глядя вниз.

— Я... ну... они теперь мои, вообще-то. Все теперь мое. Как-то так.

— Как же тебе повезло, — ледяным тоном говорит он.

Я сердито поднимаю взгляд и смотрю на него.

— Кто-то охотится за мной, Адриан. Ты серьезно так холоден?

Его глаза темнеют, а губы истончаются.

— Дело не в том, что мне все равно, Селеста, — рычит он. — Дело в том, что я не удивлен. Посмотри, за кого ты вышла замуж. Посмотри, в какой теневой бизнес с большими деньгами была вовлечена семья Эль-Сайедов. Нэссер был именно таким человеком, с которым твой отец ведет дела...

— Смотрите, кто говорит!

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Если кто-то и преследует тебя, то только из-за денег. Бросай их и уходи. Вот, проблема решена. А теперь отвали.

Я поджала губы.

— Я не могу.

— Продолжай, блять, давить на меня, и я уверяю тебя, ты сможешь, и сделаешь это.

Его слова режут меня, и я дрожу от непринужденной жестокости в его тоне.

— Я имею в виду, что я не могу уйти от денег.

То есть, по закону не могу.

— Тогда я не могу тебе помочь.

Он поворачивается, оставляя меня смотреть на него, с открытым ртом.

— Что, черт возьми, с тобой случилось!?

— ТЫ! — рычит он, надвигаясь на меня, и у меня перехватывает дыхание. — Ты, блять, случилась со мной, Селеста, — рычит он. — Я больше не тот мальчик, которым ты меня считала тогда. И я должен быть чертовым идиотом, чтобы поверить хоть одному твоему слову.

Я моргаю, чувствуя себя так, будто мне только что дали пощечину или выпотрошили. Мой желудок завязывается узлом, когда мы стоим в двух шагах друг от друга, глядя друг на друга.

— Мои соболезнования по поводу Амира, — тихо пробормотал он.

— Ты не имеешь это в виду.

— Нет, имею .

Он холодно оглядывает меня с ног до головы.

— Прощай, Селеста.

И затем, не говоря больше ни слова, человек, которому я когда-то отдала все свое сердце только для того, чтобы он разбил его на две части, поворачивается и уходит в ночь, оставляя меня дрожащей и разбитой.

Хотела бы я стереть из памяти последние четыре года.

И, возможно, все, что было до этого.

ГЛАВА 3

3

— Ну что ж, тогда помолчим.

Я моргаю, понимая, что уже большую часть десяти минут смотрю на стейк, который Томас был достаточно добр, чтобы заказать для меня, как только я позвонил и сказал ему, что опаздываю.

Опоздал, потому что я был в подвале своего городского дома, выбивая все дерьмо из тренировочного мешка. Я наносил удары снова и снова, выплескивая свою боль и ненависть.

Потому что увидеть Селесту снова — это все равно, что посетить всех трех гребаных призраков из Рождественской песни одновременно. Это видеть то, что могло бы быть, и то, что у меня отняли. Это воспоминания о том, что я имел и что потерял. Это демоны прошлого, дразнящие меня, висящие передо мной.

Часть меня думает о том, как чертовски легко было бы протянуть руку и забрать ее обратно. Стереть прошедшие четыре года, отбросить их в сторону.

Снова обнять ее. Снова сделать ее своей.

Но легче сказать, чем сделать.

Какая-то первобытная часть меня кричит при мысли о том, что она в беде. Какая-то часть меня, которую я не сумел выжечь или вырезать из себя, где мысль о том, что кто-то пытается причинить ей боль, побуждает желание уничтожить их голыми руками.

Только вот мудрость, которой я обладаю сейчас и которой не было тогда, напоминает мне об одной жестокой истине: я не знаю, могу ли я доверять хоть одному слову, вылетевшему из красивого рта Селесты.

Вообще-то, к черту. Дело не в том, что я не знаю. Дело в том, что я знаю, что не мог и не должен доверять ни одному слову из ее гребаного рта.

Я хочу верить. Я хочу верить ей, хочу отбросить все дерьмо между нами в сторону, чтобы снова стать ее рыцарем в сияющих или хотя бы немного потускневших доспехах.

Но опять же... легче сказать, чем сделать.

Мой взгляд падает на виски со льдом, стоящее рядом с моей тарелкой в ресторане Chesterford's. Я отодвигаю в сторону воспоминания о ее прикосновениях и ее запахе, который я вдыхал даже сегодня под дождем, разрушая свое сердце и затягивая его в узел.

Я должен отбросить это.

Вместо этого я вспоминаю то, что она рассказала мне — о Нэссере, об Амире. Мои брови нахмурились. С моими значительными ресурсами в наши дни, я уже много лет держу их обоих на прицеле. Черт, да я и за Жаном следил годами.

Я мог бы солгать и сказать, что это было по деловым причинам. Но очевидно, что это чушь.

Моя челюсть сжимается.

За эти годы я видел снимки, опубликованные в Интернете и в нескольких избранных деловых и светских изданиях. Селеста и Амир, улыбающиеся и счастливые до невозможности.

С их чертовым ребенком.

Они втроем в потрясающем пентхаусе в Дубае. В просторном бунгало на отдыхе в черт знает каком месте. На яхтах. На элегантных званых ужинах с самыми элитными людьми мира, поднимающими тосты с лучшим шампанским.

Ненависть бурлит в моем теле.

Я не знаю, в какую гребаную игру она играет, но она прожила жизнь с этим ублюдком Амиром. И мой радар ничего не засек о смерти ни его, ни его отца.

Так что же, черт возьми, происходит, и какого хрена она вдруг здесь?

— Кросс?

Я хмурюсь и трясу головой, чтобы прогнать мысли, прежде чем поднять взгляд и посмотреть на него через стол. Томас с любопытством смотрит на меня, полуулыбаясь. Он делает глоток своего скотча, поправляет очки, когда глотает, и откидывает назад свои светлые волосы.

Когда я впервые встретил его, я решил, что Томас немного зануда. Не в плохом смысле, просто... он такой. Но когда присматриваешься и узнаешь его получше, понимаешь, что это очень тщательно продуманная внешность. Она смягчает его. Заставляет его казаться легкой мишенью для потенциальных соперников.

Это ошибка, которая может оказаться смертельной для любого, кто попытается перечить ему. И на эту ошибку он делает ставку, надевая очки вместо контактных линз и демонстрируя чистый, застегнутый на все пуговицы вид, который так и кричит “скромный и занудный”.

Но что под этим скрывается? Томас — зверь. Он — расчетливая машина, постоянно играющая в шахматы с девятью измерениями во всех аспектах своей жизни и деловых предприятий. Хотя он принадлежит к денежному и элитному статусу, то, что он сын герцога — настоящего герцога — никогда не смягчало его.

Напротив, это заставило его стать жестче, чтобы быть уверенным, что мягкость никогда не доведет его до падения.

Я также знаю из личного опыта, что под твидом и накрахмаленной рубашкой скрывается тело бойца, отточенное до совершенства. Обучение у Колина Рэнсома сделало его занудой, который, вероятно, мог бы взять титул в любом боксерском бою, если бы захотел.

— Не хочешь сегодня стейк?