Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 6

Колян подошёл сзади, хлопнул по плечу:

— Витёк, ты сегодня куда вечером?

— Домой.

— Чего всё домой. Пошли к Сёмке, у него гитара есть, Рашид петь будет.

— В другой раз, — сказал Краснов.

Колян пожал плечами — не обиделся, просто пожал. Он никогда не обижался, это было в нём хорошее.

Краснов повесил ветошь на крючок. Взял куртку. Пошёл к выходу.

На пороге цеха он остановился на секунду — просто так, без причины. Обернулся. Станки стояли, смена кончилась, свет убавили до дежурного. Цех был тихий, огромный, чуть тёмный. Его станок стоял на своём месте, суппорт выставлен, резец в патроне.

Он постоял секунду. Потом вышел.

Глава 4

В понедельник второй недели у Коляна сломался станок.

Краснов услышал раньше, чем увидел: звук изменился — не стал громче, а стал другим, появилась вибрация, которой не было, короткий металлический рывок, и подача встала. Колян выключил. Постоял, почесал затылок. Подошёл к станку с той стороны, где ходовой винт, потрогал рукой, попробовал прокрутить — не пошло. Снова почесал затылок.

— Вась, — крикнул он в сторону прохода, — Вась, тут опять.

Наладчик Вася пришёл через десять минут. Посмотрел, тоже потрогал, сказал «заклинило», сказал «к обеду починим», ушёл. Колян занял соседний верстак, закурил, стал смотреть, как Краснов работает. Не назойливо — просто смотрел, потому что больше нечем было заняться.

Краснов работал и думал о Коляне.

Не о том, как его починить или спасти — об этом он уже думал и пришёл к тому же, к чему приходил каждый раз: не знает. Он думал о другом: о том, как Колян стоит у верстака. Спокойно стоит. Без раздражения, без тревоги. Станок сломан, смена идёт, план капает, а он стоит и курит с таким видом, будто это нормальная часть рабочего дня, — что, собственно, так и есть, это и была нормальная часть советского рабочего дня.

В Ингольштадте простой станка был событием. Не катастрофой — событием, требующим немедленной реакции: наладчик, запись в журнал, анализ причины, отметка в сменном отчёте. Не потому что начальство кричало — потому что все понимали: простой это потери, потери это деньги, деньги это чьи-то зарплаты, в том числе твоя. Цепочка была короткая и видимая.

Здесь цепочка была длинная и невидимая. Колян не видел связи между своими тремя часами простоя и чем-либо конкретным. Зарплата у него была ставочная — простоишь ты или нет, в конце месяца получишь примерно одно и то же. План цеха выполнится или нет — это была головная боль Гаврилова, не Коляна. Колян отвечал за своё рабочее место, а рабочее место сейчас не работало не по его вине. Значит, он чист. Можно курить.

Это была не лень. Краснов понял это давно, ещё в первой жизни, просто тогда не мог сформулировать. Это была рациональная реакция на нерациональную систему. Колян делал ровно то, на что у него были стимулы. Стимулов беспокоиться о простое не было — он и не беспокоился.

— Вить, — сказал Колян, — ты сегодня вечером что делаешь?

— Читаю, наверное.

— Опять читаешь, — сказал Колян без осуждения, просто констатировал. — Ты в последнее время всё читаешь. Раньше не читал так.

— Раньше по-другому жил.

Колян докурил, смял окурок о край верстака, бросил в мусорный ящик. Попал.

— Ты вообще изменился, — сказал он задумчиво. — Не пьёшь почти, читаешь. Гаврилов вчера тебя хвалил, я слышал.

— Что говорил?

— Да я не разобрал точно. Что-то про план. — Колян пожал плечами. — Хвалил, в общем. Тебя редко хвалят.

Это было правдой. Реципиента не хвалили — реципиент был рабочей единицей среднего качества, которая не выделялась ни в плохую, ни в хорошую сторону. Краснов знал это из памяти, которая досталась ему вместе с телом, — размытая, без деталей, но в целом верная.

— Желудок у тебя прошёл? — спросил Колян.

— Какой желудок?

— Ну ты говорил — желудок, поэтому не пьёшь.

— А, — сказал Краснов. — Лучше стало.

— Это хорошо, — сказал Колян серьёзно. — Желудок — это серьёзно. У моего дяди был желудок, он потом операцию делал. Страшная история.

Краснов кивнул. Колян помолчал, потом ушёл в туалет — просто потому что делать больше было нечего. Краснов снял деталь, промерил, поставил следующую заготовку.

К обеду Васи не было. В половине первого Колян сходил к нему сам — нашёл в дальнем конце цеха, тот ковырялся в другом станке, сказал «после обеда», Колян кивнул и пошёл в столовую. Без злости. Вася сказал после обеда — значит, после обеда. Так устроено.

Краснов обедал рядом с ним и думал о простом арифметическом факте: три часа Коляна, умноженные на количество рабочих дней в году, умноженные на количество людей в цехе, у которых бывало похожее, давали число, которое он даже не хотел считать точно. Большое число. Очень большое. И это был только один цех, и только простои оборудования, не считая брака, переделки, ожидания материала, нарядов не в то время.

Немцы называли это Verschwendung — потери. В Toyota это называлось muda. Одно из первых правил было: сделай потери видимыми. Пока ты не видишь, что теряешь, ты не можешь перестать терять. Колян не видел. Гаврилов видел — в масштабе цеха, грубо. Выше — не знал.

Система не хотела, чтобы видели. Не из злого умысла — из устройства. Видимые потери требуют объяснений, объяснения требуют ответственности, ответственность неудобна. Проще не видеть.

— Слушай, — сказал Колян, зачёрпывая борщ, — а ты на пятый разряд не думаешь?

— Думаю.

— Я тоже думал. Пять лет думаю. — Колян засмеялся — беззлобно, над собой. — Там же экзамен серьёзный.

— Серьёзный.

— Ты бы сдал, наверное. Ты сейчас как-то иначе работаешь. — Колян смотрел в тарелку, но говорил как будто о чём-то, что его давно занимало. — Мне Петрович сказал — у тебя брака вообще нет за последнее время. Это как?

— Резцы правильно точу, — сказал Краснов.

— И всё?

— И всё.

Колян посмотрел на него. Что-то хотел сказать — Краснов видел, что хотел. Потом не сказал. Снова в тарелку.

— Научишь? — спросил он наконец. Тихо, почти не спросил — как будто оговорился.

Краснов посмотрел на него. Колян не поднял взгляда.

— Научу, — сказал Краснов.

Колян кивнул. Больше не говорил об этом — ни тогда, ни после. Как будто и не спрашивал. Но Краснов запомнил: спросил.

После обеда Вася всё-таки пришёл. Разобрал ходовой узел прямо на месте, покопался, нашёл причину — лопнула одна из пластин в муфте, заменил из запасов, собрал. Колян постоял рядом, наблюдал. Вася объяснял вполголоса — что сломалось, почему. Колян слушал.

— Теперь до следующего раза, — сказал Вася, вытирая руки ветошью. — Муфта старая, надо бы менять всю, но где возьмёшь.

— Когда следующий раз? — спросил Колян.

— Как повезёт. Может, год простоит, может, месяц.

Колян кивнул. Вася ушёл. Колян включил станок, послушал — работает, — взял заготовку, встал к суппорту. Краснов смотрел, как он работает: привычно, без лишних движений, руки знали своё дело. Не плохой токарь. Средний — но не потому что не умеет, а потому что не видит смысла быть лучше. Смысл не очевиден, когда за ним специально не смотришь.

Это было несправедливо. Не в смысле обиды — в смысле арифметики: человек, у которого есть способность, не реализует её не потому что не хочет, а потому что система не создаёт для этого условий. Расточительство, которое никто не считает расточительством.

К концу смены Колян нагнал примерно треть потерянного — работал быстро, но не суетливо. Остальные две трети остались в потерях, нигде не записанных и никем не оплаканных.

После смены они шли в общагу вместе. Март уже чуть потеплел, снег на дороге раскис, под ногами чавкало. Колян рассказывал про Рашида — тот вчера пел, пели долго, Краснов, мол, зря не пришёл.

— Ты умеешь петь? — спросил Краснов.

— Я? — Колян удивился. — Нет. Я слушаю. Рашид поёт, я слушаю.

— Что он поёт?

— Всякое. Высоцкого в основном. Немного своё.