Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 3

Резец был почти готов. Он провёл пальцем по режущей кромке — осторожно, подушечкой. Угол правильный. Радиус при вершине — чуть подправить.

Чего он не знает.

Людей — почти не знал. Это было хуже всего. В цеху тридцать семь человек, он помнил лица, помнил некоторые имена — реципиент знал их, и это знание было в нём, но неглубоко, как знают соседей по лестничной площадке: здороваешься, знаешь имя, больше ничего. Кто из них умеет работать хорошо и знает об этом, кто умеет и не знает, кто не умеет и знает, кто не умеет и не знает — этого он не знал. Это надо было понять.

Гаврилов — он начинал понимать. Три дня наблюдения дали картину: мастер был из тех, кто не говорит лишнего и замечает всё. Это хороший тип. С таким человеком можно работать, если не делать глупостей.

Фомин — знал меньше. Видел его дважды: один раз издали, когда тот разговаривал с бригадиром, один раз близко, когда проходил по цеху. Лицо закрытое, движения аккуратные. Человек, который давно научился не показывать, что думает. Это сложнее.

Остальные — пока контуры.

Краснов снял резец с оселка. Провёл по нему пальцем ещё раз. Хорошо. Лучше, чем было.

Он поставил резец на место — не на полку, а прямо в суппорт, выставил по лимбу. Включать не стал — перерыв ещё не кончился. Просто смотрел на него.

Был ещё один вопрос, который он не задавал вслух, но который был.

Что с Коляном.

Колян Ветров, двадцать восемь лет, добродушный раздолбай с третьим разрядом и привычкой всё откладывать на потом. Краснов его знал — реципиент знал его хорошо, четыре года в одной комнате. И он сам знал — из той жизни, краем: Колян остался в Тольятти, они с Ритой уехали в 91-м, и через несколько лет до него дошло через общих знакомых, что Колян пьёт серьёзно. Не просто выпивает — пьёт. Дети уехали, жена ушла. Один в той же комнате в той же общаге, потому что квартиры не дали, не успел, не получилось.

Краснов это знал. Колян не знал ничего.

Он думал об этом без особенного надрыва — просто как о факте, который есть. Что с ним делать — не знал. Нельзя сказать человеку: через пятнадцать лет ты сопьёшься, сделай что-нибудь сейчас. Даже если бы можно было сказать — Колян бы не поверил. Люди не верят в своё будущее, когда оно плохое. Особенно в двадцать восемь, особенно когда сейчас ничего не болит.

Можно было другое. Можно было быть рядом — не навязчиво, не поучительно, просто рядом. Этого Краснов пока не умел формулировать точнее. Рядом — и посмотреть, что из этого выйдет.

В цехе зашумело — кончился перерыв, рабочие возвращались. Краснов слез с верстака, занял место у станка. Включил.

Результат он почувствовал на второй детали.

Первая — как обычно, пока рука и станок не вошли в ритм. Вторая — другая. Резец шёл иначе: ровнее, с меньшим усилием на подаче, стружка завивалась правильно — не лентой, которая мешает, а короткой спиралью, которая сама падает в поддон. Краснов снял деталь, промерил микрометром.

Размер — точнее, чем вчера. Шероховатость — лучше.

Он поставил деталь в лоток. Взял следующую заготовку.

В Ингольштадте это называлось просто — правильный инструмент. Не лучший станок в мире, не гений за суппортом, а правильный инструмент, правильно подготовленный. Это была первая вещь, которую ему там объяснили: хороший рабочий не тот, кто умеет работать плохим инструментом. Хороший рабочий тот, кто не работает плохим инструментом.

Здесь эту логику не понимали — или понимали, но не могли себе позволить. Инструмент был казённый, его точили как придётся, менять геометрию под конкретную операцию считалось лишней работой. Лишней, пока не считаешь, сколько стоит эта лишняя работа в пересчёте на брак и переделку.

Краснов считал — в уме, пока работал. Получалось неплохо. Получалось, что его сегодняшние двадцать минут на оселке дадут за смену плюс три-четыре детали сверх нормы при том же времени — просто за счёт чистоты реза. Не потому что он работал быстрее, а потому что станок меньше сопротивлялся.

Это была маленькая цифра. Умноженная на тридцать семь человек в цеху — уже другая.

Он не торопился делать выводы вслух. Это было не время для выводов вслух.

Гаврилов появился после обеда — второй обход. Краснов услышал его шаги раньше, чем увидел: мастер ходил определённым образом, быстро и ровно, каблуки стучали коротко и чётко. Краснов не оглянулся.

Гаврилов остановился у его станка.

Стоял дольше, чем в понедельник. Краснов это чувствовал спиной — не видел, но чувствовал. Он продолжал работать: подача, отвод, промер штангелем, следующая заготовка. Руки не сбивались. В первой жизни он бы сбился — реципиент сбивался, когда мастер смотрел, терял темп, делал лишние движения. Он — нет.

— Резец поменял? — спросил Гаврилов.

— Переточил.

— Сам?

— Сам.

Пауза. Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток.

— Покажи.

Краснов вынул резец из суппорта, подал мастеру. Гаврилов взял его двумя руками, поднёс к свету — в цеху было светло, но у окна лучше. Смотрел долго. Провёл ногтем по режущей кромке — проверял, нет ли зазубрин. Перевернул, посмотрел на задний угол.

Вернул резец. Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Краснов поставил резец обратно в суппорт. Продолжил работать.

Он понимал, что Гаврилов видел. Угол переднего был другой, чем у стандартных резцов из инструментальной. Не намного — на три-четыре градуса, это не революция. Но мастер с двадцатью годами в цеху видел такие вещи, это было его работой — видеть такие вещи. Он видел. И промолчал. Это могло значить разное: мог не понять, мог не одобрить, мог одобрить и не показать. Пока неясно.

Ясно было одно: заметил.

В конце смены Краснов убирал рабочее место — это была привычка немецкая, здесь её не было ни у кого. Здесь уходили как есть: стружка в поддоне, инструмент на полке как бросили, тряпка на станке. Он убирал методично: стружку в сборник, инструмент на место по порядку, станок протёр ветошью, ветошь на крючок. Занимало пять минут. Никто не смотрел.

Потом он сделал то, что собирался сделать с утра.

Достал из кармана спецовки сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул. На листе был нарисован от руки, карандашом, план цеха — приблизительный, но верный: расположение станков, проходы, инструментальная кладовая, верстаки, стеллажи с заготовками. Он рисовал его вечером, когда Колян спал, по памяти — реципиент помнил цех хорошо, это была его территория.

Краснов смотрел на план и думал.

Стеллажи с инструментом стояли у дальней стены — от большинства станков метров двенадцать, иногда больше. Каждый раз, когда рабочий шёл за резцом или за оправкой — двенадцать метров туда, двенадцать обратно. Умножить на количество ходов за смену. Умножить на тридцать семь человек. Умножить на рабочие дни в году.

Это была не потеря качества. Это была потеря времени. Другое, но тоже считаемое.

Он смотрел на план и думал, как разложить инструмент по-другому. Не переставить стеллажи — это большая работа, это заявка, согласования, деньги. Просто переложить инструмент внутри стеллажей: то, что берут часто — ближе, то, что редко — дальше. Элементарно. Занимает один вечер. Не требует ничьего разрешения, если делать аккуратно.

Он сложил лист, убрал в карман.

Не сейчас, — решил он. Рано. Три дня — рано. Пусть пройдёт хотя бы месяц. Пусть люди привыкнут к тому, что он другой, прежде чем он начнёт что-то менять руками.

Это тоже было знание из Ингольштадте — не техническое, человеческое. Перемены, которые делают быстро и без объяснений, люди не принимают. Перемены, которые делают медленно и когда все уже согласны — принимают. Разница между первым и вторым — это время, которое кажется потерянным, а на самом деле не потерянное.

Краснов повесил ветошь на крючок.

Пошёл в раздевалку.

Вечером он не пошёл к Коляну.

Колян позвал — снова красный уголок, снова кто-то что-то достал, он уже точно не слушал. Краснов сослался на голову. Колян пожал плечами — «ну как знаешь» — и ушёл.