Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 26

— Краснов, — сказал председатель.

— Да.

— Пятый разряд присваивается.

— Спасибо.

Председатель смотрел на него — с тем же выражением, что и в марте прошлого года, когда предлагал сдать сразу на пятый. Краснов встретил взгляд.

— Выше пятого — нет, — сказал председатель. — В тарифной сетке.

— Я знаю.

— То есть это потолок.

— По разряду — потолок, — сказал Краснов. — По работе — нет.

Председатель кивнул. Записал что-то в протокол. Комиссия разошлась.

Краснов убрал инструмент. Сдал ключ от экзаменационного станка. Пошёл в цех.

В цеху был Серёга Мельников — они пересеклись у прохода, Серёга кивнул на его карман спецовки, где обычно лежала тетрадь.

— Ну как?

— Пятый.

— О, — сказал Серёга. — Это ж потолок?

— По разряду.

Серёга посмотрел на него — понимающе, хотя что именно понял, Краснов не был уверен. Потом кивнул и пошёл к своему станку. Краснов — к своему.

Он включил станок. Поставил заготовку. Начал работать — полсмены в цеху, это оставалось его условием, которое никто не отменял.

Работал и думал о том, что произошло три дня назад — в канун Нового года, в последний вечер декабря. Рита подошла к нему после ужина, когда Белла Марковна уже ушла в свою комнату, и сказала — тихо, без предисловий — что беременна.

Краснов сидел на кухне и смотрел на неё.

В первой жизни детей не было. Рита уехала с ним в 1991-м, они жили в Ингольштадте, работали, он — на заводе, она — в еврейской общине. Детей не было — не потому что не хотели, просто не случилось, и они приняли это как данность. Краснов помнил, как это было — тихое принятие, без трагедии. Просто так вышло.

Теперь — не так.

Он смотрел на Риту и думал: этот ребёнок — человек, которого не было в той жизни. Которого не существовало нигде, кроме этой. Это значило что-то, он ещё не понял точно что. Значило ответственность — это было первое слово, которое пришло. Не радость, не страх — ответственность. Холодная, чёткая, как допуск на чертеже.

Рита смотрела на него.

— Ты молчишь, — сказала она.

— Думаю.

— Долго.

— Это важно.

Она кивнула. Она умела ждать — это было в ней.

Он встал. Подошёл к ней. Она смотрела на него — прямо, без страха и без требования. Просто ждала.

— Хорошо, — сказал он.

Это было не то слово, которое говорят в таких случаях. Рита это знала. Но она кивнула — потому что поняла, что он имел в виду. Не «хорошо» как одобрение. «Хорошо» как принятие факта и готовность с ним работать. Это был его язык, она уже его знала.

Он думал об этом сейчас, у станка. Снял деталь. Промерил. Хорошая.

Ребёнок будет в июне или в июле — Рита сказала, что ещё точно не знает. Краснов уже считал в уме: если в июле — он родится через семь месяцев. Семь месяцев это много и мало одновременно.

Мало — потому что надо было решить про мастера.

Зайцев назначил встречу на послезавтра. Тему не объявил, но Краснов понимал о чём: мастер первого участка уходил в феврале, место оставалось. Краснов был очевидным кандидатом — для всех, кроме него самого, потому что он не думал об этом как о карьере. Думал как о позиции, с которой можно делать больше.

С позиции мастера — операционные карты по всему участку. Система оплаты по участку. Люди, которые работают под твоим руководством — не один станок, а двадцать два. Это другое.

Он снял следующую деталь. Промерил. Тоже хорошая.

За окном был январь, серый, морозный. Завод работал в три смены, как всегда. Новый год прошёл, начался новый год, станки не заметили разницы.

Краснов работал. Думал о ребёнке, о мастере, о том, что пятый разряд — потолок в тарифной сетке, но по работе потолка нет. Председатель комиссии это зафиксировал. Краснов это знал.

Идём, подумал он — то же слово, которым закончил прошлый год, стоя у окна и глядя на завод в декабрьской ночи.

Идём.

Глава 2. Сдельщина

На встречу к Зайцеву Краснов пришёл с условиями.

Не список на бумаге — в голове, чётко. Два условия. Первое: сохраняется доступ к станку, полсмены минимум раз в неделю. Второе: доступ к техбюро остаётся, это уже его рабочее место, он там сделал половину того, что сделал. Без этих двух вещей — нет смысла. С позиции мастера без понимания, как работает металл под инструментом, можно управлять, но нельзя улучшать. А он пришёл улучшать.

Зайцев сидел не один — рядом был Фомин. Краснов ожидал этого: начальник цеха должен согласовать назначение своего мастера. Фомин смотрел на него без особого выражения.

— Садись, — сказал Зайцев.

Краснов сел. Зайцев изложил суть: мастер первого участка Васильев уходит в феврале, есть предложение поставить Краснова. Не вопрос — предложение, но тон был такой, что отказ не рассматривался всерьёз.

— Условия? — спросил Зайцев. Он уже знал, что условия будут.

Краснов изложил. Зайцев и Фомин переглянулись.

— Зачем тебе станок? — спросил Фомин. Не враждебно — профессионально. — Мастер управляет людьми, а не стоит у суппорта.

— Мастер, который не стоял у суппорта три года, перестаёт понимать, о чём говорит. — Краснов говорил ровно. — Я видел таких в техбюро: умные люди, хорошо пишут карты, никогда не видели, как стружка идёт на этом конкретном режиме на этом конкретном материале. Карта написана правильно по справочнику — а на практике не работает. Я не хочу стать таким.

Зайцев смотрел на него.

— Это один раз в неделю, — сказал Краснов. — Полсмены. Я укладываюсь.

— Фонд времени мастера не предусматривает, — сказал Фомин.

— Я буду работать сверх фонда, — сказал Краснов. — Без доплаты.

Фомин смотрел на него. Потом на Зайцева.

— Нестандартно, — сказал Зайцев.

— Да, — согласился Краснов.

— Хорошо. — Зайцев закрыл папку. — С первого февраля. Гаврилов введёт тебя, у него ещё месяц.

Краснов кивнул. Встал.

— Краснов, — сказал Фомин.

Он остановился.

— Первый участок — лучший по рекламациям в цеху. — Фомин говорил ровно. — Это теперь твоя ответственность.

— Понимаю.

— Не понижай.

— Постараюсь повысить.

Фомин смотрел на него секунду. Кивнул. Краснов вышел.

Первый месяц мастером он потратил на то, что менее всего похоже на управление: ходил и смотрел. Каждый станок. Каждый рабочий. Как держит резец, как снимает деталь, как проверяет. Не вмешивался — смотрел. Делал заметки в той же тетради, только теперь не про температуру, а про людей.

Участок был двадцать два человека. Краснов знал их всех по лицу — полтора года в цеху, не могло быть иначе. Знал по работе — меньше, через лотки с деталями и рекламационные листы. Теперь узнавал по-другому.

На третьей неделе понял главное.

Они работали на сдельщине — количество деталей за смену, каждая деталь в наряде, суммарный наряд к концу месяца. Это была советская норма. И эта норма убивала то, что он строил: рабочему выгодно гнать штуки быстро, а не делать хорошо медленно. При выборе — быстро или хорошо — сдельщина всегда выбирала быстро. Всегда.

Он видел это по Серёге Мельникову. Серёга умел точить правильно — Краснов сам учил, сам проверял. На сдельщине Серёга работал иначе: быстрее, с чуть худшей шероховатостью. В допуске — но хуже, чем мог. Потому что правильно медленнее, а нарядная плата за штуку.

Краснов пришёл к Петухову.

— Хочу изменить систему оплаты на участке, — сказал он.

Петухов поднял голову.

— Полностью?

— Частично. Оклад плюс премия за отсутствие рекламаций на сборке. Не за объём — за качество.

— Это означает пересмотр нормировочных карт по всему участку, — сказал Петухов. — Перерасчёт тарифов. Согласование с бухгалтерией, профкомом и — поскольку это прецедент — с отделом труда и заработной платы завода.

— Я понимаю.

— Это займёт три месяца минимум.

— Я понимаю.

Петухов смотрел на него.

— Ты только стал мастером.

— Да.

— Начинаешь с самого сложного.

— Начинаю с самого важного, — сказал Краснов. — Если не изменить систему оплаты — всё остальное не работает. Хорошие операционные карты, правильные резцы, температурные поправки — это всё теряется, когда у рабочего стимул гнать штуки. Это фундамент. Без фундамента ничего.