Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 1

Шестой разряд

Глава 1

Потолок был жёлтый.

Краснов лежал и смотрел на него. Не думал ничего — просто смотрел. Потолок был жёлтый, в углу за батареей шла трещина, и по этой трещине он когда-то умел определять, сколько времени до подъёма: если в трещине темно — ещё ночь, если серо — скоро шесть. Сейчас было серо.

Он это знал. Он знал этот потолок.

Это было первое, что он понял — что знает потолок. Второе — что потолок неправильный. Потолок должен быть белый, ровный, с маленьким пятном от протечки над левым плечом. Фрау Бауэр из домоуправления обещала закрасить ещё в феврале. Не закрасила.

Краснов моргнул.

Трещина была на месте. Батарея шипела — тихо, привычно, как она шипела всегда зимой, когда давление в системе падало. За стеной храпел Колян. Сквозь занавеску — серый свет двора, фонарь ещё горел, значит не позже шести.

Он поднял руку и посмотрел на неё.

Рука была его. Он её знал — широкая ладонь, короткие пальцы, въевшаяся в кожу у основания большого пальца окалина от того случая на фрезерном, когда он стоял не там. Но суставы были другие. Гладкие. Без узлов, которые в холод ныли так, что с утра не сразу разогнёшь. Кожа была другая — плотная, не старая.

Краснов сел.

Голова привычно качнулась — вчера пили. Не сильно, по советским меркам даже умеренно, но утром всё равно чувствовалось: тяжесть за глазами, сухость во рту, желание лечь обратно. Он это знал тоже — это похмелье, это его похмелье, его тело знало его хорошо. Но под похмельем было что-то ещё: ощущение, что он вернулся из очень долгой поездки и не может сразу вспомнить, где у него что лежит.

Колян перестал храпеть, повернулся к стене, засопел.

Краснов встал.

Пол был холодный — он забыл тапочки под кроватью, нащупал их ногой, сунул ноги. Прошёл к умывальнику — в комнате был умывальник, маленький, с облупившейся эмалью, холодная вода только. Открыл кран. Наклонился. Посмотрел в зеркало.

Долго смотрел.

Из зеркала смотрел он — двадцать шесть лет, тёмные волосы, не мятые, а просто взъерошенные, тёмные круги под глазами. Худое лицо, которое он помнил по старым фотографиям. Карточка с ноября 1977-го, они с Коляном на заводском празднике, он там именно такой — худой, немного исподлобья, с папиросой. Карточка осталась у Риты. В Тольятти. Или нет — они же уехали, забрали всё. Где карточка теперь — в какой-то коробке в Ингольштадте, в кладовке.

Краснов провёл ладонью по лицу.

Я умер, — подумал он. Первая мысль, ясная и спокойная. Я умер в цеху, сердце, мне было шестьдесят пять. Курт был рядом. Кажется, Курт.

Вторая мысль пришла сразу за первой, без паузы:

Нет. Хуже.

В умывальной в конце коридора было холоднее, чем в комнате. Кафельный пол, четыре раковины, одно зеркало длинное с трещиной посередине. Кто-то уже был — шумела вода в кабинке, кто-то из ранней смены. Краснов умылся, почистил зубы. Зубная щётка висела на своём крючке — второй слева, это он знал, тело знало. Много чего знало тело. Оно знало этот коридор, эти раковины, этот запах хлорки и мыла. Оно помнило, где стоять, чтобы не задевать дверь кабинки. Оно знало, что после умывания надо идти налево, потом прямо, потом вниз по лестнице и через двор в столовую.

Краснов шёл и думал.

Думал методично, как привык думать за станком, когда работа шла сама и голова была свободна. Факты. Что есть факты.

Факт первый: он в общежитии завода, в комнате с Коляном Ветровым, в городе Тольятти. Он это знает — тело знает, и он сам знает, это не противоречит одно другому.

Факт второй: на дворе март 1977 года. Это он вычислил из мелкого — из отрывного календаря на стене (он глянул, проходя мимо: 14 марта, понедельник), из вчерашнего разговора, который всплыл в памяти: Колян жаловался, что в субботу не дали отгул, хотя обещали, и теперь неделя будет длинная. Из того, как выглядел двор — снег ещё лежал, но уже серый, весенний, с проплешинами.

Факт третий: он — Виктор Семёнович Краснов, токарь третьего разряда цеха механообработки номер три, двадцать шесть лет. Это его тело. Это его жизнь, которую он прожил и помнит. И одновременно это жизнь, которую он прожил и забыл, потому что потом была другая жизнь, длиннее и тяжелее.

Факт четвёртый, самый неудобный: он помнит обе.

Столовая была открыта. Запах — перловая каша, хлеб, компот из сухофруктов. Этот запах Краснов помнил хорошо — из первой жизни. Он тридцать лет ел немецкую еду, хорошую, сытную, но этот запах иногда снился. Теперь снился наяву.

Он взял поднос. Встал в очередь. Впереди двое из литейного — он их не знал по именам, но лица были знакомые, фоновые. За спиной кто-то обсуждал вчерашний хоккей. ЦСКА выиграл, это он помнил — не потому что следил за хоккеем, а потому что Колян вчера ругался: болел за «Крылья», «Крылья» проиграли.

Каша. Хлеб. Компот.

Он сел у окна. За окном был заводской двор — серый, мартовский, с лужами там, где снег уже сошёл. Вдали — корпуса. Трубы. Огни. Завод работал в три смены, завод никогда не останавливался, завод был вечный, как казалось.

Как казалось, — повторил он про себя.

В 1991-м завод не остановится, но что-то в нём сломается. Не сразу, постепенно. Краснов видел это из Германии — читал в газетах, слушал по радио, смотрел по телевизору. АвтоВАЗ выживет — но цена выживания будет плохая. Бартерные схемы, долги, криминал, машины которые всё хуже и хуже, инженеры которые уходят, потому что платить нечем. Он это видел. Он уехал раньше, чем увидел худшее, но понял по траектории — куда всё идёт.

Краснов ел кашу и думал.

Он не думал — почему это со мной случилось. Этот вопрос он отложил сразу: ответа нет, вопрос бесполезный. Он думал о другом.

Что у него есть.

Цех открывался в половину восьмого. До половины восьмого оставался час, Краснов вернулся в комнату, разбудил Коляна — тот всегда просыпал, если не разбудить — и пошёл одеваться.

Спецовка висела на крючке. Он её узнал — правый карман зашит после того, как оторвался, зашит криво, белой ниткой по синей ткани. Он надел. Застегнул. Взял рукавицы.

Колян возился, искал носки. Это тоже было знакомо.

Они шли на завод вместе — через двор, через проходную, предъявили пропуска. Охранник кивнул, не глядя. Краснов прошёл турникет и поймал себя на ощущении, которое его удивило: что-то похожее на облегчение. Будто правильное место.

В цеху было шумно и пахло металлом и маслом — запах, который он знал так же хорошо, как запах столовой, только этот он не забывал никогда. В Ингольштадте запах был похожий, но чище, там была другая вентиляция, другое масло, другой металл. Здесь — гуще, тяжелее, с примесью чего-то горелого от соседнего участка.

Он прошёл к своему станку.

1К62. Серый, основательный, с поцарапанным кожухом над патроном — кто-то давно уронил что-то тяжёлое, вмятина осталась. Краснов положил руку на суппорт. Покачал. Почувствовал люфт.

Три десятки, не меньше. Может, четыре.

Он покачал ещё раз, осторожно, проверяя в обоих направлениях. Четыре. Почти четыре.

В Ингольштадте такой станок поставили бы на техобслуживание. Не потому что нельзя работать — можно, с поправкой на люфт. Но нельзя работать точно, а работать неточно не имеет смысла, потому что из неточной работы получаются неточные детали, а неточные детали — это брак, переделка, потери. Эту логику там понимали все, от мастера до директора. Здесь — не понимали. Здесь с люфтом работали, потому что станок есть станок и грех жаловаться.

Краснов включил станок. Прогрел. Взял деталь — вкладыш, которых в этот день предстояло сделать сорок штук по плану.

Руки встали сами. Это было странно и правильно одновременно — тело помнило движения, мышцы помнили, пальцы знали, как зажать патрон, как выставить резец, как смотреть на лимб. Он работал и чувствовал, как две памяти складываются в одну: молодые руки и старое знание, и это сочетание давало что-то лучше, чем было в любой из прошлых жизней по отдельности.