Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 60

Я замолчал. Гордеев — сидел неподвижно. Лицо — багровело, медленно, как приливающая кровь. Но глаза — я следил за глазами — оставались спокойными. Холодными. Это был опасный знак: злой, но не потерявший контроля человек — опаснее паникующего.

— Ты блефуешь, Павлуша, — сказал он наконец. Ровно.

— Проверьте, Тарас Лукич. Наведите справки. Пошлите к Ново-Лыковской даче — там есть лесник, с которым вам, возможно, не стоит надолго оставлять наедине инспектора. Пошлите вашего доверенного в Петербург — узнать, как оформлены доли в товариществах. Пошлите кого-нибудь в ваш собственный трактир «Якорь» подслушать, сколько там в действительности проходит денег в день. Проверяйте. У вас есть неделя. Если окажется, что я блефую, — вы тем временем отнесёте свои три листочка к исправнику или в губернию, и покончите со мной. А если окажется, что я не блефую, — у нас с вами будет другой разговор.

Пауза. Долгая.

Я не мигал. Смотрел ему в глаза. В Нижнеярске, в том памятном совещании двадцать третьего года, я двенадцать минут не мигая смотрел в глаза первому вице-губернатору, пока он решал, поддержать ли его нашу позицию по банкротству МУПа. Я тогда победил. Опыт выдержки в глазной дуэли — полезен в любом веке.

Гордеев — первым отвёл взгляд. Не сильно. Чуть-чуть. Посмотрел в свой стакан. Потом — снова на меня.

— Значит, — сказал он, — война.

— Нет, Тарас Лукич. Это вы — решаете. Я — предлагаю мир.

— Мир?

— Мир. Каждый — на своей территории. Вы — не лезете в мои дела. Я — не трогаю ваши. Я не отдаю никаких бумаг в прокуратуру, в губернию, в Министерство. Вы — не отдаёте ваших. Мы — оба держим свои козыри в кармане, и эти козыри служат гарантией взаимного нейтралитета.

— Пока?

— Пока.

— «Пока» — это нехорошее слово, Павлуша. Это «пока» — оно значит «до поры до времени». А время меняется.

— Время меняется, Тарас Лукич. И я — меняюсь. И город — меняется. Вы это видите не хуже меня. Город растёт. Места — хватит обоим. Вам — торговля, пристани, трактиры, ваш мир. Мне — городское хозяйство, школы, больницы, дамба и мой мир. Мы не обязаны любить друг друга. Мы обязаны — не мешать. Это — реально. Это — честно. И это — единственный исход, при котором никто из нас не теряет всё.

Гордеев молчал. Смотрел на свой стакан с мадерой. Потом — на меня. Потом — снова на стакан.

— А Мельников? — спросил он вдруг.

— Что — Мельников?

— Он у тебя — виноват. Он ко мне пришёл, он тебя сдал. Если я с тобой заключу мир — ты его не тронешь?

— Не трону. — Я пожал плечами. — Он — трус, не злодей. С трусами я не воюю.

Пауза.

Потом — Гордеев сделал то, чего я не ожидал. Он рассмеялся. Коротко, сухо, одним «хр». Как будто что-то застряло в горле и вышло наружу.

— Павлуша, — сказал он, и в голосе его была — впервые — какая-то усталая нота, — ты — не тот, кто ты был. Мы с тобой десять лет были знакомы, и ты — не такой был. Ты был — слабый. Податливый. Вот прямо перед тобой положишь бумагу, скажешь «подписывай» — подпишешь. А теперь — ты другой. И я — не знаю, что с тобой случилось в этом марте. И не хочу знать. Но я вижу: с тобой как с прежним — не получится. Ты не прежний.

— Не прежний.

— Хорошо. Мир. До лета будущего года — точно. Дальше — посмотрим. Если ты будешь вести себя разумно — мир продлим. Если начнёшь меня стеснять — «пока» закончится, и ты это узнаешь первым. Договорились?

— Договорились, Тарас Лукич.

— Давай.

Он протянул руку — толстую, в перстнях. Я протянул свою. Мы пожали. Рукопожатие было крепким, как в первый раз, но на этот раз — в нём не было попытки сломать пальцы, что я ожидал. Просто — крепкое. Деловое.

— И ещё, Павлуша. Три листочка эти — остаются у меня. На всякий случай. И твоё заявление об моих делах — остаётся у тебя. Симметрично. Это — не недоверие. Это — страховка.

— Понимаю.

— Ну, тогда иди. И не доводи до крайности. Я терпеливый, но у меня терпение — не бесконечное.

Я встал. Поклонился — короче, чем в первый раз, но достаточно, чтобы было понятно: уважение признано. Пошёл к двери.

У двери — обернулся:

— Тарас Лукич. Одно последнее — не как угроза, а как информация. Ту землю, которую ваш зять Козлов когда-то купил у города — три десятины у Лесного оврага. Она вернулась в городскую собственность. Юридически. Оформлено. Решение городской управы, с печатью.

Гордеев замер. Потом — медленно — поднял глаза. В них мелькнуло что-то, чего я не видел весь вечер: изумление. И ещё — быстрый расчёт.

— Когда?

— Месяц назад. Обратный выкуп. Через исправление делопроизводственной ошибки.

— И ты — мне не сказал?

— Я вам сейчас говорю. Чтобы — не было сюрпризов. Земля — городская. Если у вас были на неё планы — придётся их пересмотреть. Я готов обсудить аренду на долгий срок, если это нужно вам для ваших дел. По рыночной цене. Официально. Через думу.

Гордеев смотрел на меня. Не с гневом — с каким-то новым вниманием. Как на загадку, которую он ещё не разгадал, но которая его заинтересовала.

— Козлов — где?

— Он жив. Трезв. В безопасности. И у него — подписанная расписка с двумя свидетелями. Если с ним что-то случится — расписка уходит в губернию. Ещё одна страховка.

— Ты, Павлуша, — сказал Гордеев медленно, — опасный человек стал. Очень опасный.

— Не для тех, кто не мешает городу. А для тех, кто мешает.

— Я — посмотрю.

— И я — посмотрю.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. По коридору, по лестнице, через общий зал — пошёл к выходу. За моей спиной — снова начал наполняться гул: купцы, торговцы, чиновники, кто-то смеялся, кто-то требовал ещё вина. Жизнь в трактире «У Гордеева» шла своим чередом. И только в одном кабинете на втором этаже — я знал — Тарас Лукич Гордеев сейчас сидел за столом, смотрел в свой стакан с мадерой, и его маленькие умные глаза считали, считали, считали — как считают шахматисты, когда противник сделал ход, который полностью меняет партию.

Ерофей ждал у крыльца. Я сел в дрожки. Руки — только сейчас я заметил — дрожали. Сильно. Я их сжал — и они перестали. Сжал крепче — и чувствовал, как каждый палец ноет от напряжения, которое держалось последний час.

— Куда, Павел Андреич?

— К Морозкину. Дом на Торговой. Знаешь?

— Знаю.

— Вези.

Мы поехали. Вечерний Бережанск — тёплый, июньский, с лёгким ветром, с запахом яблоневых цветов и речной воды. Я сидел в дрожках и смотрел в темнеющее небо, и думал: я только что сыграл в самую рискованную партию за всю свою жизнь — эту и прежнюю — и, кажется, сыграл правильно. Блеф сработал. Гордеев поверил. И теперь у меня было — до лета будущего года — гарантированное перемирие. Год. Целый год, в течение которого я мог строить всё, что задумал: кирпичный завод, воскресную школу, медицинскую подписку, восстановление нижнего города. Без постоянной угрозы.

Год — это много. Год — это почти бесконечность в масштабах уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

Если Гордеев не блефовал в своей сдержанности. Если он действительно решил не провоцировать меня до тех пор, пока не убедится, что мои «три пункта» — настоящие. Если он не пошлёт завтра утром своих людей проверить лесопилку, трактирные обороты и петербургского зятя — и, обнаружив, что я всё-таки блефовал частично (например, про петербургского зятя я не имел полной уверенности), не обрушится на меня с удвоенной силой.

Но — это было «если». А пока — перемирие.

Дом Морозкина был на Торговой улице, над его центральной бакалейной лавкой. Двухэтажный, каменный, чистый, без излишеств — типично старообрядческий: добротно, но без показной роскоши. Лавка на первом этаже уже закрылась — на двери висел тяжёлый замок, — но через ставни второго этажа пробивался тёплый свет свечей.

Ерофей остался с дрожками. Я поднялся по внешней лестнице — деревянной, крепкой, — на второй этаж. Постучал.

Открыл сам Морозкин. Без приказчика, без слуги. В простой льняной рубахе, в домашних штанах, босиком. Как будто только что встал от стола — видимо, ужинал. Удивился: