Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 57

Он повернулся к двери. Уже открыл её — и обернулся в последний раз:

— И, Павел Андреевич. Эта воскресная школа, которую вы хотите делать через ссыльного учителя Краснова. Я знаю об этом. Мне сказали. Я — не возражаю. Более того — я готов предложить: помещение в подвале приходского дома при соборе, бесплатно, две комнаты. Тёплое, сухое, светлое. Не просите разрешения у губернского училищного совета — они откажут. Делайте через благочинный округ — через меня. Я — дам благословение. И писцам в епархиальной канцелярии скажу. Получите по моей линии — быстрее и без вопросов.

Я смотрел на него — и не мог поверить ушам.

— Батюшка… вы серьёзно?

— Я серьёзно, Павел Андреевич. Грамотность — это богоугодное дело. Народная грамотность — тем более. А Краснов — я его знаю, он хороший учитель, он в приходской школе отлично работает, — будет хорошим учителем и в воскресной. Что касается его политического прошлого — это не моё дело. Моё дело — чтобы в этом городе было больше людей, умеющих читать Евангелие самостоятельно, не через переводчика. А кто научил — Краснов или кто-то другой — Господь рассудит.

— Благодарю вас, батюшка. Благодарю — словами не могу.

— Словами не надо, — сказал Серафим и улыбнулся — неяркой, усталой улыбкой. — Делом. Открывайте школу к августу, к началу учебного года. Я приду освятить. Вот и будет ответ — и мой, и ваш.

Он вышел.

Я сидел в кабинете ещё долго. Один. Смотрел на закрывшуюся дверь.

Серафим — принял. Не как «своего», нет, но — как «делателя». Честный разговор, в котором я сказал «я не знаю, верю ли я», — не оттолкнул его, а — притянул. Потому что для Серафима — умного, опытного, видевшего жизнь во всей её полноте, — делающий человек, который честно говорит «не знаю», — был ценнее, чем лицемер, который заученно отвечает «верую».

И — воскресная школа. Серафим предложил помещение. Серафим берёт на себя разрешение через благочинный округ. Это значит: к августу — до середины лета — у меня будет первая в Бережанске воскресная школа для мастеровых. С учителем Красновым. С благословением отца Серафима. С помещением в подвале приходского дома у собора.

Три силы — сошлись. Церковь (Серафим), интеллигенция (Краснов), власть (я) — в одном проекте. Не для политики. Для грамотности.

Это была — первая моя победа, которая ощущалась не как выживание, а как движение вперёд.

И всё — за один день. С утра — Сапожников. После обеда — Кашин с новостью о переводе Зубова. Вечером — Серафим с воскресной школой.

Один день. Три разговора. Три шага.

В Нижнеярске такие дни бывали раз в год. Здесь — сегодня один. Завтра — может быть, снова.

Я закрыл кабинет. Вышел. Ерофей ждал у крыльца.

— Домой, Павел Андреич?

— Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись. Май, вечер, прохладно. Соборная площадь — пустая, подметённая. Колокол на соборе — ударил один раз. На вечернюю службу? На что-то другое? Я не знал, но звук — был спокойный, чистый, и в этом спокойствии было что-то, что напоминало мне: я сейчас в этом городе не только выживаю. Я — строю.

А это — другое ощущение. Совсем другое.

Глава 20

Мельников сломался первого июня.

Он продержался ровно две недели после того разговора у меня в кабинете — того самого, когда я выложил ему условия: никаких откатов, никаких слов Гордееву, «чистый лист», и — на всякий случай — угрозу блефовой «копией, которая уйдёт прокурору». Две недели он, видимо, ходил между двух огней: между страхом передо мной (который я ему внушил рассказами о письме прокурору в Казань) и страхом перед Гордеевым, который был привычным, ежедневным, живым в каждом его шаге. И в какой-то момент — страх перед Гордеевым перевесил. Это было предсказуемо. Нервный трус всегда выбирает того, кого боится давно и привычно, а не того, кого боится недавно и непонятно.

Я узнал об этом случайно — через три дня.

Четвёртого июня, ближе к вечеру, Сычёв пришёл в кабинет с тем выражением деликатной тревоги, которое у него обычно означало «плохую новость из тех, о которых лучше узнать поздно, чем вовремя». Сел. Поправил пенсне. Снял. Надел. Открыл рот. Закрыл. И — наконец — сказал:

— Павел Андреевич-с, мне сообщили… из надёжных уст-с… что Пётр Ильич Мельников три дня тому был у Тараса Лукича Гордеева. Не просто был — а провёл с ним больше двух часов. В кабинете. Наедине. После — выходил с лицом… не хорошим-с.

Пауза. Я смотрел на Сычёва — и не удивлялся. Почему-то я ждал этого с самого начала, и когда ждёшь плохого и оно приходит, — удивление сменяется каким-то странным спокойствием.

— Откуда эта информация, Фёдор Игнатьич?

— Из трактира «У Гордеева». Там-с… есть у меня человек, который иногда рассказывает мне за три копейки чая, кто к Тарасу Лукичу ходит и о чём разговоры. Не подслушивает — нельзя, двери толстые. Но видит и запоминает.

— И этот человек — надёжный?

— Надёжный-с. Я ему не доверяю-с безусловно, но в такого рода информации — он не врёт. У него нет интереса врать.

— Понятно.

Я встал. Подошёл к окну. За окном — июньский день, ясный, зелёный, с тем ранним летним светом, в котором всё выглядит чище, чем есть. И этот чистый свет совершенно не соответствовал тому, что происходило внутри моего кабинета и внутри моей головы.

Мельников донёс. Это было — не катастрофа, но приближение катастрофы. Потому что Мельников знал не то, что знал Сычёв. Мельников знал — изнутри схемы. Он знал конкретные суммы, конкретные даты, конкретные подряды, конкретные свои расписки, в которых стояло моё (стрешневское) имя рядом с его. И всё это он, несомненно, выложил Гордееву — потому что «выложить» было условием того, чтобы Гордеев его защитил. Трус не идёт к сильному с пустыми руками. Трус приходит с подношением: информацией, доказательствами, признаниями.

Теперь у Гордеева было — оружие. Конкретное оружие, по которому в Уложении о наказаниях прописаны конкретные сроки. И Гордеев, я не сомневался, в ближайшие дни найдёт способ этим оружием воспользоваться.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — как вы думаете, когда Тарас Лукич захочет со мной встретиться?

Сычёв помолчал. Подсчитал в уме.

— На днях-с. Может — на этой неделе. Тарас Лукич — он не торопливый, но и не тянущий. Когда у него есть козырь — он его выкладывает в удобный для него момент. Мне кажется-с — он пришлёт к вам с приглашением. Не сам — слугу. На «разговор наедине». Вероятно — в свой трактир, в кабинет. Там — его территория, там — его правила.

— Да. Именно так я и думаю.

— Вы готовы, Павел Андреевич?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — с тем тихим, внимательным, беспокойным вниманием, с каким хорошие секретари смотрят на начальников, которых они научились уважать.

— Почти, Фёдор Игнатьич. Почти. Мне нужно ещё немного времени.

— На что?

— На подготовку козырей. Своих.

— Каких?

Я сел обратно за стол.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — скажите мне — вы двенадцать лет в этой управе, вы знаете бумаги и документы. Вы, вероятно, видели или слышали о вещах, которые Тарас Лукич Гордеев делал — не совсем законно. Не с городской казной — тут я сам разобрался, — а с казной государственной или земской. Лесопилка его за городом — на какой земле она стоит? Трактирные сборы его трёх заведений — соответствуют ли они реальному обороту? Его баржевые товарищества — с кем оформлены и как?

Сычёв молчал. Долго. Потом — сказал очень тихо:

— Павел Андреевич-с, это опасный разговор. Не для меня — я уже сделал выбор, я на вашей стороне. Опасный — для вас, потому что если я сейчас начну рассказывать — и Тарас Лукич узнает, что я вам всё это рассказал, — меня уберут. А за мной — вы. А за вами — воскресная школа, кирпичный завод, вся ваша работа.

— Знаю. Но у меня нет выхода. Мне нужны бумаги — или хотя бы точные указания — к разговору с Гордеевым. Без них — я проиграю.

Сычёв помолчал. Снял пенсне. Долго протирал. Надел. Посмотрел в окно, где ласточки летали над Соборной площадью в том самом ранне-летнем свете. Потом — сказал медленно: