Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 55

Сапожников чуть наклонил голову.

— А мне за это — что?

— Я не буду трогать ваш нижний город. Пока. Я не буду вмешиваться в ваши дела, пока они не мешают моим. Я не буду натравливать на вас губернских, не буду поднимать вопрос о вашем прошлом, не буду требовать закрытия вашей лавки. Мы — на разных территориях. И на своей я вас не трогаю.

— «Пока», — повторил Сапожников. И улыбнулся. — Это хорошее слово, Павел Андреич. Честное. Не «никогда», а «пока». Я ценю.

— Я стараюсь быть честным, когда это возможно.

— Вижу, что стараетесь. — Пауза. — Хорошо, Павел Андреич. Уберём Сёмку. К завтрашнему вечеру его в Бережанске не будет. И дружков его — тоже. Пойдут обратно, туда, откуда пришли. Я это обеспечу. Слово.

— Благодарю.

— Не за что благодарить. Это — и в моих интересах, я говорил.

— И ещё одно, Ефим Захарыч. Если в будущем — не скоро, но в будущем — в Бережанске появится нормальная полиция, которая будет работать. Настоящая, не такая, как Зубов. Которая будет обходить базар, следить за порядком, останавливать подобные дела. Не навязчивая, но — эффективная. Как вы к этому отнесётесь?

Сапожников посмотрел на меня с интересом. Новый тип интереса — не как «интересный человек», а как «интересный разговор».

— Это зависит, Павел Андреич, от того, как она будет со мной обращаться. Если «нормальная полиция» — это такая, которая делает свою работу и не лезет в мои дела, то хорошо. Если это такая, которая начнёт меня стеснять, — это плохо. Вы же не хотите, чтобы я вам мешал.

— Я не хочу, чтобы вы мне мешали. И я не хочу, чтобы полиция вас стесняла, пока вы не создаёте проблем городу. Я хочу, чтобы у нас был — разговор. Как сейчас. Когда кто-то из ваших делает глупость — вы убираете. Когда кто-то из полиции делает глупость — я разбираюсь.

— Это — новая форма устройства, Павел Андреич. Не обычная. Но — мне нравится.

— Значит — договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я протянул свою. Мы пожали. Рука у него была — сухая, жилистая, с застарелыми мозолями и шрамами на костяшках. Рукопожатие было крепким — не запугивающим, а — выраженным: это не формальность, это — слово.

— И вот вам, — сказал Сапожников, — гвоздей.

Он достал из-под прилавка маленький пакетик. Положил на прилавок.

— Что это?

— Гвозди. Вы же за ними пришли. Тридцать штук. Сапожные, медные, хорошие. Пять копеек — отдавайте.

Я достал пятак. Положил. Взял пакетик.

— Спасибо, Ефим Захарыч.

— Не забывайте, Павел Андреич. Если что — заходите. Гвозди у меня всегда есть.

Я вышел из лавки. Мимо прошла баба с коромыслом — посмотрела на меня и быстро отвернулась. В нижнем городе я был редким гостем, и каждый мой выход вызывал обсуждения: что делает, куда идёт, с кем говорит. К вечеру о том, что я заходил в лавку Сапожникова, знала половина Кузнечной. К ночи — весь нижний город.

По дороге к Ерофею я думал: я только что заключил сделку с человеком, которого в нормальной системе судов двадцать первого века я должен был бы посадить. Не потому что он убийца, а потому что он — скупщик краденого, ростовщик для бедноты и «авторитет» в криминальном смысле. По Уложению о наказаниях тысяча восемьсот восемьдесят первого года — он тоже подлежал аресту, хотя бы формально. А я — городской голова, чиновник, лицо, обязанное соблюдать закон, — пожал ему руку и договорился о соблюдении взаимного нейтралитета.

Блестящее начало карьеры, как сказал бы Геннадий Палыч в Нижнеярске.

Но — альтернатива была хуже. Альтернатива — это: ждать, пока кражи нарастут до такой степени, что купцы напишут в губернию, губерния пришлёт следователя, следователь начнёт допрашивать всех подряд, и половина нижнего города окажется в арестантских ротах. А вторая половина — затаится и озлобится. А озлобленный нижний город — это уже не тот электорат, который кормил меня с рук во время паводка. Это — яд.

Лучше — договориться с одним Сапожниковым и сохранить мир, чем принудить двух тысяч людей к послушанию через репрессии.

В Нижнеярске у меня был аналогичный случай в двадцать первом году — когда пригородный посёлок Южный начал ставить незаконные гаражи и огороды на муниципальной земле. Сначала мы с мэрией хотели всё снести. Потом — подумали, посчитали, оценили стоимость скандала (сюжет на местном телевидении, жалобы в федеральную прокуратуру, протесты бабушек с плакатами), и решили: договариваемся. Гаражи оформили как «временные сооружения». Огороды — через аренду за копейки. Посёлок остался доволен. Скандала не было. А закон… ну, закон был — гибким. В Нижнеярске, как и в Бережанске, закон всегда был гибким, когда дело касалось того, что важнее самого закона — сохранения порядка и живых людей на земле.

К вечеру двадцать девятого мая мне принесли новость: на базаре видели незнакомых мужчин — троих, — которые спешно собирали какие-то мешки и грузили на телегу. Телега тронулась по тракту на север, в сторону Нижнего Новгорода. Один из них — хромал на правую ногу (Сёмка Кривой, я догадался), и руки у него были в крови (видимо, упал или его кто-то подтолкнул).

Ни Кашин, ни Зубов этих троих не допрашивали. Телегу никто не останавливал. Они просто уехали.

Тридцатого мая — пятница — было тихо. На базаре — никаких краж.

Тридцать первого мая — суббота — тоже тихо.

Первого июня — воскресенье (заседания в управе не было, торговля на базаре шла как обычно) — тоже тихо. Ни одного прошения о пропажах.

Второго июня — понедельник — исправник Кашин пришёл в управу. Я его видел в коридоре. Он кивнул, зашёл в мой кабинет.

— Павел Андреевич.

— Иван Порфирьич.

— Кражи на базаре — прекратились. Последняя была двадцать пятого мая. За неделю — ни одной.

— Вижу.

— Зубов говорит — залётные ушли.

— Видимо, так.

Пауза. Кашин смотрел на меня. Красное лицо, усы, бритый подбородок, выправка бывшего кавалериста.

— Сами ушли-с?

— Сами, — сказал я. И встретил его взгляд спокойно.

Пауза.

— Павел Андреевич, — сказал Кашин, — я служу в полиции двадцать три года. Я узнаю, когда воры «сами уходят», и когда их «уходят». Это — разные вещи. Первое — очень редко. Второе — чаще. И в этот раз — мне кажется — было второе.

— Мне тоже так кажется, Иван Порфирьич.

— И вы знаете — кто их убрал?

Я посмотрел на него. И сказал честно — в той мере, в какой это было возможно:

— Иван Порфирьич, я могу вам сказать. Но мне кажется, вам лучше этого не знать. Потому что если вы будете знать, вам придётся действовать, а если вы будете действовать, — мы потеряем мир, который с таким трудом сохранили. Я ручаюсь — кражи прекратились и не возобновятся. Я ручаюсь, что никого не убивали, никому всерьёз не причинили вреда. Я ручаюсь, что то, что было сделано, — было сделано по… скажем так… практическому соглашению между людьми, которые отвечают за разные территории города.

Кашин слушал. Усы его — чуть шевельнулись. Потом — он сделал что-то, чего я не ожидал: улыбнулся. Коротко. Сухо, по-кавалерийски.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я служу в полиции двадцать три года, я сказал. Из них пятнадцать — в Бережанске. И я не помню случая, чтобы городской голова заключал такие соглашения и результаты этих соглашений — приводили к прекращению краж. Обыкновенно бывает наоборот: голова пишет циркуляр, Зубов отчитывается, я составляю протоколы, воры продолжают воровать, мы все делаем вид, что работаем. А тут — всё работает. И я — не понимаю как. Но я не буду допытываться. Потому что если вы говорите «ручаюсь» — я вам верю.

— Благодарю, Иван Порфирьич.

— А касательно Зубова… — Кашин замолчал. — Я его перевожу. В следующем месяце. На пристанский стан, дальше вниз по реке. Там — тихо, торговли мало, и он будет меньше вреда приносить. Вместо него — приедет молодой человек, Добросклонов Алексей Степанович, только что из юнкеров. Прямой, честный, неопытный. Мы его подучим. Может быть — станет нормальным приставом.

— Это — хорошая новость, Иван Порфирьич.